​Антенна жизни. Часть 2. Как понимать язык хвоста?

Лаки металась, теряя силы и ориентацию. Её уши улавливали только треск огня, а нос был забит едким дымом (вот где пригодилась бы защитная слизь, задерживающая частицы!). Она была в отчаянии.

И тут Лаки увидела Цезаря, старого пса, который жил в этих краях много лет. Он не бежал. Он стоял неподвижно, высоко подняв голову. Его хвост был напряжён и вытянут в струнку, а кончик его мелко-мелко вибрировал.

— Цезарь! Пожар! Бежим! — залаяла Лаки.

— Тише, погоди, — проворчал Цезарь, не поворачивая головы. — Бежать надо на северо-восток. Туда.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Лаки.

— Хвост подсказал. Мой хвост — это флюгер. Он ловит малейшие дуновения ветра. Я чувствую, откуда дует чистый, не задымленный воздух. Значит, там нет огня. А ещё… — он на мгновение прикрыл глаза, — …я чувствую запах родного крыльца. Он очень слабый, но он есть. Он цепляется за кончик моего хвоста, как репейник, и тянет меня домой. Хвост — это антенна жизни, детка. А ты свою отключила.

Лаки впервые в жизни посмотрела на свой хвост не как на украшение, а как на спасательный круг. Она попыталась сосредоточиться, подражая Цезарю. Сначала ничего не получалось. Но потом, сквозь панику, она почувствовала едва уловимое, тёплое, знакомое ощущение. Словно невидимая нить тянулась от кончика её хвоста куда-то вдаль, туда, где пахло миской с водой, мягким ковриком и любимым хозяином.

— Я чувствую! — взвизгнула она.

— Тогда беги! — скомандовал Цезарь. — И не забывай вилять хвостом! Это отпугивает злых духов и показывает сородичам, что ты не опасна.

Они побежали. Лаки бежала, доверяя тому едва уловимому тянущему ощущению, а Цезарь корректировал путь по своему хвосту-флюгеру. Они выбежали из леса как раз там, где их уже ждали обеспокоенные хозяева.

С того дня Лаки изменилась. Она поняла, что хвост — это не просто придаток. Это — веер в жару, руль и балансир на крутых поворотах. Это — флюгер, определяющий направление ветра, и антенна, помогающая не потерять связь с домом.

А ещё это средство связи: виляние — дружба, поджатый хвост — страх, высоко поднятый — уверенность. И, наконец, это индикатор счастья. Потому что когда на душе светло и радостно, эту радость просто невозможно удержать внутри, и она вырывается наружу счастливым вихрем, кружащим пушистый хвост.

…Дедушка Владимир Иванович замолчал. В комнате было тихо. Тимофей смотрел на Берту с новым, почти благоговейным, уважением. Берта, почувствовав на себе его взгляд, медленно помахала хвостом. Она не знала, о чём именно говорил её старый друг, но тон его голоса был тёплым и одобряющим, а это всегда было поводом для легкого, сдержанного виляния.

— Понял теперь? — спросил Владимир Иванович.

— Понял, — прошептал Тима. — Значит, когда она виляет хвостом, она не просто радуется… она… говорит нам всем, что она добрая и счастливая?

— Именно так, командир. А когда она поджимает его, она говорит: «Я боюсь, не трогайте меня». А когда держит торчком — «Я здесь главная, будь осторожен». Язык хвоста — это целая наука.

С тех пор Тимофей стал наблюдать за Бертой с удвоенным вниманием. Он видел, как та, лежа на солнцепеке, обмахивалась хвостом, как веером. Видел, как на прогулке, улавливая новый запах, она замирала, а кончик её хвоста начинал мелко подрагивать, словно сканируя эфир. Видел, как, мчась за мячом, она использовала хвост как руль для резких поворотов.

Однажды вечером Тима заметил, что нос Берты был сухим и теплым. Он вспомнил слова деда: «После сна — это нормально». Но прошел час, другой, нос оставался сухим, а сама Берта была какая-то вялая, не стала ужинать и не побежала встречать папу с работы. Её великолепный хвост был печально опущен.

— Дедуль, — тревожно сказал Тима, — с Бертой что-то не так. Нос сухой, и хвост… хвост не виляет.

Владимир Иванович осмотрел собаку, потрогал её уши, заглянул в глаза.

— Всё правильно заметил. Сухой нос долгое время плюс другие симптомы — это сигнал тревоги. Завтра утром поедем к ветеринару.

На следующий день ветеринар осмотрел Берту и подтвердил: лёгкое недомогание, небольшая температура. Прописал лекарства.

— Вы вовремя спохватились, — похвалил врач.

Через несколько дней Берта была полностью здорова. Её нос снова сиял влажным, прохладным бархатом, а хвост, словно компенсируя вынужденное бездействие, крутился пропеллером, выражая радость от каждого момента жизни: от вкусного завтрака, от утренней прогулки, от ласкового слова.

Тимофей сидел на полу и обнимал свою собаку. Он прижался лицом к её морде, чувствуя приятную прохладу её носа.

— Спасибо тебе, — прошептал он.

— За что? — удивился Владимир Иванович, читавший газету в кресле.

— За то, что она есть. И за её нос. И за её хвост. Теперь я точно знаю, зачем он ей нужен. Он ей нужен, чтобы быть счастливой. И чтобы мы это видели.

Берта, услышав это, положила свою голову на колени Тимофею и, глядя на него своими бездонными глазами, замерла. Только кончик её рыжего, пушистого, великолепного хвоста тихо-тихо стучал по полу. Тук-тук-тук. Словно говорил: «Всё верно. Всё именно так и есть».