Чем интересно село Медведь Новгородской области?

В 1855 году здесь служил А. К. Толстой в чине майора. Сохранилось его единственное дошедшее до нас письмо от 23 мая 1855 года, адресованное жене Софье Андреевне Миллер:

«Я изменяю своему характеру. Я, который нуждаюсь в одиночестве, провожу всю жизнь с товарищами. Когда я не на учении, я у них, или они у меня. Мы играем в городки, гуляем. Я предложил им прочесть свои стихи, и они имели большой успех…».

Еще один интересный факт из жизни села: в феврале 1861 года сюда приезжал П. И. Чайковский, который навещал здесь своего двоюродного племянника Г. А. Карцева, проходившего службу в военных казармах.

Из письма от 10 марта 1861 года к сестре А. И. Давыдовой:

«В моем образе жизни с твоего отъезда ничего не изменилось, только поездка в Медведь вывела меня на несколько времени из обычной колеи. Про Медведь тебе, вероятно, все известно… Участвовал там в спектакле и исполнил две роли довольно удачно».

Чайковский тогда был еще 21-летним юношей, и считается, что именно здесь произошла история, которая повлияла на его решение стать композитором.

Из дальнейшей переписки П. И. Чайковского и А. И. Давыдовой видно, что он в Медведе присутствовал на каком-то торжестве. Ему понравился исполняемый духовым оркестром марш. Когда гости Карцевых собрались садиться за стол, то обнаружилось, что Чайковский исчез. Его пошли искать и нашли в военных поселениях за манежем, где он стоял по колено в снегу и дирижировал воображаемым оркестром. На стене здания мелом были написаны ноты.

Когда его позвали в дом, Чайковский смутился и сказал:

«Мне очень понравился исполняемый сегодня марш, и я сейчас сочинил к нему продолжение».

Сегодня этому нет документальных подтверждений, но, возможно, именно эта история повлияла на решение Чайковского начать обучение в стенах открывшейся в С.-Петербурге в 1862 году консерватории.

С Русско-японской войной 1904−1905 года связан приезд в Медведь М. Горького. Известный писатель приехал туда как представитель Красного Креста, чтобы узнать об условиях содержания японских военнопленных.

В итоге он увидел довольно мирную картину: японцам разрешалось свободно гулять по аллеям городка, общаться с детьми, они запускали бумажных змеев, плели веера, мастерили макеты кораблей. Впечатления его в личном письме были следующими:

«Хорошо живут, ни на что не жалуются, едят булку и рис…».

Но эти необычные сцены не могли не врезаться в его память. И несомненно, что это его, хотя и краткое, пребывание в поселениях в дальнейшем повлияло на его мировоззрение и творчество.

Из поэтов Серебряного века село Медведь посетил В. Маяковский. Он поехал сюда вслед за Лилей Брик, которая, в свою очередь, оказалась здесь по довольно щекотливому вопросу: в то время в автомобильной роте служил один родственник ее мужа Осипа, и его жена хотела с ним развестись, но он не давал развода. Лилю Брик попросили уговорить его содействовать делу.

Поездка эта состоялась в августе 1915 года, на заре романа Брик и Маяковского, когда их громадные чувства еще разрастались. Вот какие впечатления оставила о поездке в Медведь мемуарах «Пристрастные рассказы» сама Л. Брик:

«Медведь произвел на меня сильное впечатление количеством блох на постоялом дворе и количеством звезд на небе. Был август, мы ехали ночью к станции на извозчике, полулежа в коляске, лицом к небу, и на нас лил звездный дождь. С тех пор я всегда вспоминаю Медведь при виде звездного неба».

Интересно, что после Медведя Маяковскому предстояло самому проходить военную службу. Но посещение аракчеевских казарм вызвало у него острое нежелание служить.

Вот как описывает атмосферу, царившую в казармах в 1912−1913 годах, соратник В. Маяковского Б. Лившиц в своих мемуарах «Полутораглазый стрелец» (несомненно, такие рассказы мог слышать и Маяковский):

«Зимой и в ненастную погоду строевые занятия, гимнастика и фехтование происходили в манеже, огромном двухсветном здании, рассчитанном на несколько тысяч человек. Потолочные балки при Аракчееве натирались графитом до зеркального блеска и — под страхом порки розгами каждого десятого — должны были отражать все ротные построения. Сверхсрочные „шкуры“ с восторгом рассказывали нам об этом как об образце порядка, и в выбеленных известкой брусьях над нашими головами видели один из неоспоримых признаков упадка воинского духа».

А может быть, рассказы были такими:

«В Медведе тоже было не весело. Огромные аракчеевские казармы ломились от десятков тысяч запасных и новобранцев, наскоро обучавшихся мальчишками-прапорщиками на изрытых учебными окопами полях вокруг села. Солдат кормили плохо, донимали учениями до зари, а то и по ночам. Во мраке осенних вечеров по безмолвным улицам села проходили с учений в казармы тысячи людей, тяжело и глухо доносился гул шагов, а иногда и песня, похожая на стон: „Карпатские долины, Полчища удальцов…“ Вечерами прапорщики катались с девицами на тройках по селу пьяные, стреляли из револьверов куда попало».

Несмотря на все эти рассказы и собственные впечатления, избежать военной службы самому поэту не удалось. Однако Медведь для него должен был запомниться не этим, хотя от самого поэта свидетельств о посещении этого места не осталось.

Переплетения людских судеб удивительным образом привели в село Медведь четырех выдающихся людей, однако в действительности их, конечно, было гораздо больше. Прошлое этого места на протяжении вот уже более двух веков — героическое.

Мы никогда не узнаем о тысячах судеб тех людей, которые прожили часть жизни здесь, но это прошлое чувствуется теми, кто внимательнее глядит на эти места — на красные кирпичные стены аракчеевского городка, полуразрушенный остов колокольни, высокий берег реки у Владимирского моста — и читает в этом знаки прошлого, а не только благодать сегодняшней жизни.