Картинки со сцены жизни. Как выглядит семейное (не)счастье?

— Ты совсем оФФигел?! Ты как себя ведешь?! — уловил я краем уха, как только опустился на стул в уличном кафе.

И краем глаза увидел пару за невысокой стеной с нарядными петуниями, у которой я приземлился. Вернее, я выхватил образ мужчины, а голос его женщины, которая стояла по ту сторону стены, я мог только слышать.

Громкий, с хрипотцой, повелевающий такой голос, по которому воображение без стеснения рисовало кого-то в военной форме и с дубинкой в руке или базарную торговку с ярко накрашенным ртом и руками в боки.

Она непривычно для наших западных широт в голос отчитывала его, как маленького мальчика, который перепил пива или заглядывался на чужих тёть.

Я отлучился за своим заказом, а когда пришел, то увидел, что пара сидела ровно напротив меня, метрах в пяти-семи.

Она, хотя и не охранник в форме и не базарная торговка, все же не сильно отличалась от портрета, нарисованного моим богатым и уже опытным воображением: крупная такая славянская женщина, с резкими чертами и манерами. А он — крупнее ее раза в два, настоящий великан, довольно интересный и молодой еще мужчина с виноватым взглядом.

— Задолбал уже! — без стеснения и, несмотря на уже более людную дислокацию, продолжала нагонять волну она. — Ух, я бы тебе… Сколько можно трепать мне нервы?! Я тебе сказала, я тебе повторяю! Заткнись уже… — и что-то в том же духе.

С ней было все понятно: властная, уставшая от жизни и своего мужчины женщина. С какими-то там еще тараканами в голове, которых хватает у каждой замужней женщины, коих она щедро спускала с поводка на свой персональный «громоотвод».

Но мне был больше интересен он. Еще молодой, довольно симпатичный мужчина с банкой энергетика в одной руке и двумя объемистыми, просто огромными сумками в другой, с виноватыми глазами, быстро допивающий свой напиток без единой эмоции, что, конечно же, было выработано продолжительным временем общения с напористой «дорогой половинкой».

— Скажи, сколько ты еще будешь трепать мне нервы?! Нет, ты скажи, глазки свои не отводи! Я б тебя… — она зашипела почти, как кобра, раздувшая капюшон, стукнув кулаком по столу так, что пара, шедшая по тротуару метрах в десяти от них, с интересом и почти священным ужасом обернулась в ее сторону.

Я только мог догадываться, чем так остро могла быть недовольна эта женщина. Но судя по тону, мужчина совершил или убийство, или, как минимум, измену прямо на глазах у своей госпожи.

— Я тебе сколько раз говорила: не трать деньги на такси?! Ты что, на автобусе не можешь доехать?! Не трать деньги на своих собутыльников! Нет, он тратит! Нет, он все назло делает!

— Да не собутыльники они, а коллеги мои… и деньги мои. Я… — он пытался вставить слово, но его никто не слушал.

— Деньги — твои?! Я тебе покажу твои! Давай! Собирайся! Расселся тут, словно на курорте!

Она одним глотком допила свой кофе, резко встала с плетёного стула-кресла, который виновато отскочил в сторону, словно тоже испугался той, которая на нем только что сидела, и, метая громы и молнии на всё, что попадало в поле её зрения, не дожидаясь своего суженого-сумками-нагруженного, направилась к ступенькам, которые вели на тротуар.

Мужчина неторопливо, словно и не ему был адресован весь этот поток недовольной женской энергии, допил свой энергетик, выбросил — скорее, аккуратно положил — банку в урну, переложил одну из огромных сумок в другую руку и, понурив голову, как на казнь через колесование, заторопился за своей половинкой.

Наши взгляды пересеклись… Я не удержался и изобразил что-то вроде одновременно сожаления и удивления на своем лице, задрав кверху брови и поджав губы. Я не хотел, но рожа сама скорчилась, я не успел ее даже остановить или как-то подкорректировать. А он в ответ тоже поднял брови и, как мне показалось, ресницами одного из глаз смахнул набежавшую слезу. Ну, или ему просто в глаз что-то попало.

— Ты идешь или особого приглашения ждешь?! — услышал я уже за стеной, разделившей нас, глас дорогой ему женщины.