​Интеллектуальный пикник. Часть 2. Так ли плох пикник на природе?

Он сел на пенек и закрыл глаза. Солнышко пригревало. Профессор не заметил, как задремал, и приснился ему сон. Да такой яркий, будто наяву.

Вот стоит он, Александр Иванович Дорофеев, доктор исторических наук, в той же одежде, на той же поляне, но вокруг всё изменилось и стало как-то по-другому. Берёзки остались вроде бы те же, а вот вместо компании его соседей — толпа рабочих в косоворотках и картузах. Сидят они кружком, костер горит, и один из них, с густой бородой и умными глазами, говорит:

— Товарищи! Сегодня мы собрались здесь, на маёвке, чтобы обсудить наши требования! Долой самодержавие! Даёшь восьмичасовой рабочий день!

— Восьмичасовой! — подхватила толпа.

Александр Иванович протер глаза. Рабочие были как живые. Вот только вокруг пахло не шашлыком, а махоркой и дегтем. Бородатый мужчина заметил профессора и махнул ему рукой:

— Эй, товарищ! Чего стоишь в стороне? Присоединяйся к нам! Ты с какой фабрики?

— Я… я с истфака… — растерянно пробормотал Александр Иванович.

— С истфака? — переспросил рабочий. — Это что ж за фабрика такая? Что вы там производите?

— Это не фабрика. Это исторический факультет, — поправил профессор, чувствуя себя немного неуютно. — Я историк.

— О! — обрадовался бородатый мужик. — Историк — это хорошо! Ты нам расскажи, товарищ историк, доживем ли мы до того светлого будущего, когда у каждого рабочего будет по восемь часов сна, восемь часов отдыха и восемь часов работы?

Александр Иванович открыл рот, чтобы ответить, но вдруг понял, что не знает, что сказать. Как объяснить этим людям в картузах, что через сто с лишним лет люди будут отдыхать на этой же поляне, жарить мясо и слушать веселую музыку из колонки? Что их борьба увенчается… шашлыками?

Внезапно картинка сменилась. Те же берёзки, но год 1918. На поляне стоит трибуна, обитая красной материей, толпа народу с флагами, оркестр играет «Интернационал». Какой-то оратор в кожанке вещает:

— Товарищи! Сегодня мы впервые официально празднуем 1 Мая — День международной солидарности пролетариата! Мы построим новый мир!

Александр Иванович стоял в толпе, зажатый между двумя красноармейцами, и чувствовал себя музейным экспонатом, который ожил.

— Скажите, товарищ, — обратился он к оратору, когда тот слез с трибуны. — А вы не думаете о том, что через сто лет люди будут в этот день просто жарить шашлыки?

Оратор посмотрел на него с подозрением:

— А ты, случаем, не контра? Какой шашлык? Какое мясо? У нас продразвёрстка! У нас Гражданская война! Нет у нас мяса! А если и есть, то только для Красной Армии!

Александр Иванович хотел возразить, что через сто лет мяса будет полно, что люди будут спорить о том, с киви его мариновать или с гранатовым соком, но вдруг его кто-то сильно тряхнул за плечо.

— Александр Иванович! Проснитесь! — голос Николая Георгиевича ворвался в его сон. — Шашлык готов! Идите скорее кушать, пока горячее!

Профессор открыл глаза. Никаких рабочих, никаких красноармейцев. Стоят те же березки, вокруг пахнет дымком и жареным мясом. Солнце стоит высоко, компания весело галдит вокруг расстеленной скатерти.

— Иду, иду, — пробормотал Александр Иванович, пытаясь прийти в себя.

Он поднялся с пенька и направился к компании. В голове у него всё перемешалось: чикагские рабочие, ленинские субботники, сталинские демонстрации, брежневские парады и вот эти шашлыки, квас, беззаботный смех.

— Вот, профессор, — торжественно вручил ему шампур Николай Георгиевич. — Шашлык по-нашему, по-соседски. Пробуйте! И рассказывайте нам вашу историю!

Александр Иванович взял шампур, откусил кусочек мяса. Оно действительно таяло во рту. Было очень вкусно.

— Знаете, Николай Георгиевич, — задумчиво сказал он, тщательно пережевывая мясо. — А я ведь только что видел сон. Мне приснилась первая в Петербурге маёвка 1891 года.

— О! Как интересно! — оживился сосед. — Расскажите! Мы слушаем!

Александр Иванович начал рассказывать. Он говорил о том, как рабочие тайно собирались на природе, как боялись жандармов, как обсуждали свои права. Он рассказывал о первом официальном параде в 1918 году, о том, как в СССР Первомай стал важным праздником, о колоннах демонстрантов, о портретах вождей, о разноцветных воздушных шарах и лозунгах. Он говорил о переименовании праздника в 1992 году, о трансформации традиций.

Вся компания слушала его, затаив дыхание и перестав жевать.

— И знаете что? — закончил Александр Иванович. — Я только сейчас понял. История — она ведь не в лозунгах и не в демонстрациях. История — она в людях. В том, как они умеют радоваться жизни, несмотря ни на что. Рабочие в конце XIX века мечтали о восьмичасовом рабочем дне, чтобы было время на отдых. И они боролись. А мы сегодня отдыхаем, потому что они победили. Мы — их наследники, хотим мы этого или нет.

— Хорошо сказано! — восхитился Николай Георгиевич.

Александр Иванович с удивлением обнаружил, что ему здесь нравится. Солнце, воздух, приличная компания, вкусная еда, интересные разговоры… Чем не первомайское торжество?

— Знаете, — вдруг сказал он. — А в этом что-то есть. Пикник на природе — это ведь та же маёвка, только без политики. Люди собираются вместе, общаются, делятся новостями и обмениваются опытом. Они трудятся над приготовлением еды и радуются теплой весне. Может быть, это и есть самая правильная традиция?

— Ура профессору! — закричала компания.

Домой возвращались уже затемно. Александр Иванович, непривычно расслабленный, сидел на заднем сиденье и чувствовал себя почти счастливым. Впервые за многие годы он не просто отметил Первомай, а прожил его, прочувствовал и наконец-то понял.

Войдя в квартиру, он первым делом направился к дивану, под которым всё ещё скрывался кот Хронос.

— Кис-кис, — позвал профессор. — Выходи, мой друг. Всё хорошо. Я вернулся.

Из-под дивана показалась усатая рыжая морда с выражением глубочайшего презрения ко всему человеческому роду. Кот явно был обижен на хозяина: его бросили одного на целый день и не покормили вовремя (сухой корм не в счёт). Да и вообще, по его кошачьему разумению, Первомай следовало проводить исключительно на теплом подоконнике, наблюдая за голубями и изредка щурясь на солнце.

— Не сердись на меня, Хронос, — Александр Иванович достал из пакета кусочки шашлыка. — Вот, держи. Я тебе отложил угощение. Настоящий шашлык, с дымком.

Кот Хронос сначала с подозрением обнюхал угощение. Потом ещё раз. Потом аккуратно откусил кусочек. Пожевал его. И вдруг морда кота приобрела выражение, которое можно было описать только как «блаженство». Кот Хронос зажмурился, заурчал и принялся уплетать мясо с такой скоростью, будто боялся, что оно исчезнет.

— То-то же, — усмехнулся профессор. — Даже ты не устоял перед первомайскими традициями.

Александр Иванович прошел на кухню, включил чайник и подошел к окну. Ночной город светился бесчисленными огнями. Где-то вдалеке всё ещё слышались песни. Люди отдыхали, гуляли и отмечали праздник. Но самое удивительное было в том, что эти звуки больше не раздражали Александра Ивановича. Они казались ему естественными, живыми, правильными.

На подоконнике до сих пор лежало перо, оставленное утром залетевшим голубем. Профессор взял его в руки, покрутил и положил в книгу — прямо между страницами, где был описан расстрел рабочей демонстрации в Чикаго. Пусть лежит. Как напоминание о том, что история полна неожиданных поворотов и что даже самое трагическое событие через много лет может обернуться праздником с шашлыками.

Продолжение следует…