Кто такой Любостай?

…Стелила вьюга постель, взбивала сугробы, городила заносы, щедро сыпала новых перьев на ложе, не брачное — смертное. Яблонька под окном, баловство, оголилась, сдул с нее ветер стылый одежку зимнюю. Почернела яблонька, сиротка неприкаянная. Мело, мело, будто хотело все следочки Ванечкины стереть, дух его с родного надворья выветрить.

А двор-то всем дворам двор, загляденье, право слово — все ладненько, крепко, твердой рукой сбито. Укрывало студеным пологом постройки хозяйские, поленницу, аккуратно сложенную, стога сена для коровушки. И казалось Катерине, что не стало света белого, кругом один лишь снег полотном савана. Чудилось, что не в избе она темной, а в сугробе. Холодит душа, замерзает, замерзает.

Дверь скрипнула, и в горницу вошли, вплыли светлым облаком посетители.

— Ой, беда, печь не топлена, мальцы голодные на лавке воробушками. Горюешь все, аль не совестно, — Федора Наумовна, едва стряхнув снег с накинутого на плечи тулупа, бросилась к внукам. Пятилетняя Настенушка и трехлетний Микитка, завидев бабушку, захныкали, ожили.

— Который день все у окна сидишь, Катерина? Ивана не вернешь, — продолжала мать поучать дочь, раскладывая на столе нехитрую снедь. — Теперь деткам своим и за мать, и за батьку должна быть, а ты совсем хозяйство забросила. Хорошо, соседская Грунька прибежала, сказала. Мы с отцом сразу лошадку запрягли да к вам отправились.

— И то, от соседей стыдно, скотинку вашу который день люди чужие обихаживают, — подал голос Дементий Степаныч. Пока жена хлопотала у стола, да обтирала ребятишек, он успел наносить дров и затопить печь, а теперь по-хозяйски осматривал входную дверь, что-то прибивая, прилаживая. — Ишь, избу выстудила, детей поморозишь.

Катерина как сидела у темнеющего окна, так и осталась сидеть, ноги словно отнялись. Она смотрела сухими глазами на родительские хлопоты, смотрела, как одевают и уводят ее детей, слышала, что отец посулил прислать назавтра младшего неженатого брата в помощь, и молчала. Ну и правильно, пусть едут, нельзя детишкам в могиле, под одним с ней пологом похоронным.

А ведь совсем недавно счастливее Катерины никого на свете не было. С тех пор, как встретила своего Ванюшку, ни на день глаза не гасли. И чем приглянулась-то, до сих пор понять не может. Сколько себя помнила, все в работе, одиннадцать детушек у родителей, а она — дочь старшая. С раннего утра до поздней ноченьки хлопотала по дому. Бедно жили, голодно, детей на квасе поднимали.

Недосуг было Катерине по хороводам бегать, на вечерках с девушками песни петь, да на Святках женихов загадывать. И не думала о женихах-то, а тут сваты, да от кого от Ваньки, при встрече с которым деревенские девушки стыдливо глазки опускали. Что и говорить, видный жених, ладный, десять вершков росту, а глаза добрые-добрые, выдают улыбку, что в усах прятал.

Родители и не чаяли такого жениха для своей дочери, не готовили ее в невесты, не рядили в одежды праздничные, не до того было. Ванечка все сам справил, три дня две деревни пировали. Да и то, хозяйство у жениха крепкое, от отца досталось, отец-то уж тому лет пять занедужил и помер, оставив жену и сына.

Первые годы в замужестве чудились Катерине сказкой. Гостинцы, наряды, не скупился Ванечка, разодел как купчиху какую. Бабонька раздобрела, округлилась, а вскоре и понесла. Прасковья Федоровна, свекровушка, только радовалась, на молодых глядючи. Но недолго с ними прожила, дождалась Настюшку, на руках подержала, да дух испустила.

И с тех пор будто тоска какая закралась в сердце молодухи, все точит, не дает покою. Чудится ей, что охладел к ней Ванечка, что сторонится ее, бежит из дому. Стала она примечать, сплетни разные слушать, с соседками судачить, как мужа с изменницей подловить. Капризной стала, сварливой, в делах хозяйских былой прыти нет. А хозяйство-то большое, знай, поворачивайся. Тут еще и Микитка народился, детки малые догляд требуют. В ту зиму Иван в первый раз отправился в город, прибился к деревенским извозчикам, стал обозником.

Тяжело пришлось Катерине, хоть и взяла в помощницы соседскую Груньку, но без мужика и зимой еле управляешься. Пока скотинку обиходишь, пока дела бабские сделаешь, день и прошел, он зимой коротехонек. А ночью на стылой постели чудилось бабоньке дыхание милого. Вспоминала руки его сильные, губы жадные, аж дыхание перехватывало, горячий ком в животе перекатывался. И тревога уснуть не давала — вдруг он там другую нашел, городскую, сладкую.

На Масленицу приехал Иванушка с гостинцами-подарками, с барышами, что в сундук спрятал. В первую же ночь сжал Катеринушку, духом своим укутал, да так и не отпускал до утра. Счастливой встречала бабонька солнце рассветное, счастливой и год весь жила.

Только к зиме стал опять собираться Ванечка на извоз. Она его отговаривала, как могла, да только решил мужик в купцы выбиваться, знать, насмотрелся в городе на иную жизнь. Обещал на блины приехать, но не приехал, привезли. Как случилось, что отбился он от обоза, что повез седока, а затем возвращался затемно, да попал в полынью, никто не знает. Только выловили Ванечку уже застывшего.

В той полынье и душу свою утопила, нет у нее души теперь. Эх, Ваня, Ваня, как ей одной-то, как в постель ложиться, ту самую, в которой ты обнимал, прижимал к груди своей крепкой? Не слушают ее ноженьки, да и не нужны они ей, не коснётся рука твоя коленочек, не придавит властно. Зачем Ванечка, зачем ты не послушал? Что тебе в капитале том, разве в нем счастье? Труден вдовий век, слезами смочен. И зачем ты выбрал-то Катеринушку, раз так рано оставил, бросил с изменницей лютой — Смертушкой?

Соседская Грунька зашла в сени за подойником, а за дверью шум, грохот. Влетела в избу, в полумраке и не разобрать, Катерина по полу катается, вокруг горшки битые, вспоротая перина сугробом посреди горницы. Беда.

***

Утро выдалось ясным, морозным, будто и не лютовала накануне буря, не топила деревню в снежной каше. У колодца бабы о своих делах толковали, про отелы, про скорые весенние хлопоты. Скрипел ворот, цепочка вторила, не спешили бабоньки к делам утренним.

Выскочила Грунька за ворота и бегом припустилась, только валенки батькины в сугробах вязли, да ведра стылые по ногам били. Подскочила растрепой к колодцу, вытянула мордочку и прошептала: «К Катьке-то Любостай шастает».

Разом притихли бабоньки, смотрят на девку с недоверием, Грунька- она такая, и соврет — недорого возьмет. А девчонка продолжает, торопится:

— Чай, своими глазами видела. С тех пор как деток родичи увезли, с тех самых пор и шастает. И то, враз успокоилась, меня гонит, мол, не нуждаюсь больше. Сама ходит скотинку обихаживать. И веселая, не поверите, все песни поет. А намедни решила я доглядеть. До темна по улице бродила, вижу — шар огненный по небу летит и аккурат к избе Катькиной. Не успела я хорошенько рассмотреть, а он нырк в трубу! Вот так-то.

Зашушукались бабы.

— Не след те, Грунька, за такими вещами следить, девка еще, рано, — не упустила случая пожурить старая Акимовна.

— Да что я? Я, что ли, беса приваживаю? Ведь пропадет баба, жа-а-алко… — из глаз девчонки заструились слезы.

— Это верное дело, пропадет. Любостай, он пока душу не вынет, да в ад свой не стащит, не успокоится.

— Что судить-рядить, может, Груньке померещилось, чай, о парнях все думает, вот Любостаев и видит, — бабы рассмеялись, а Грунька обиделась, надула губы и носом зашмыгала.

— Ладно, ладно тебе, сырость-то разводить, — похлопала девушку по плечу Акимовна. — Я вот что думаю, негоже нам разговоры пустые вести. У бабы горе, а мы тут языки чешем. Давайте-ка лучше приглядим за ней. Вот ты, Матрена, — обратилась старуха к высокой худощавой молодке, молча стоявшей в сторонке, — вы ведь с Катькой подружками были. Наведайся к ней, обсмотрись, что и как. Да и мы в гости сходим, Божье дело — в трудную минуту поддержать.

— Чай, не примет меня Катька-то, — подала голос Матрена. — Все дуется, выдумала допрежь, что с Ванькой ее миловались.

— А вы не миловались?

— Буде, что ты глупость-то городишь, чай, у меня свой мужик есть. А Катька, она ведь всех ревностью извела. Разве что Акимовна не пострадала, слишком стара.

— Что уж теперь, Ванька хороший мужик был, крепкий, на чужих баб и не глядел.

***

«Смеркается, скоро уж теперь. Ишь, почувствовали, стервятницы, налетели. Сначала Матренка эта, оглобля в платке, прибежала. Разговоры затевает, а сама на меня смотрит, будто грамотку прочесть хочет. Про детишек вспомнила, а что мне детишки без мил-дружка? Чай, не оставят без присмотра. А Матренка и при жизни на Ванечку глаз косила, и теперь хочет разлучить. Только выпроводила, как Акимовна старая через порог переваливается. Усмотрела, что Божница занавесочками прикрыта, скривила рот свой, но смолчала. Села на лавку, жалеть принялась. А что мне ее жалость, только жарче огонь в груди разжигает. Не чаяла, как уйдет. Скоро-скоро мой Ванечка прибудет, обнимет, прижмет, сокол ясный. Знаю, знаю, что не Ваня то мой, лишь обличье его. Разве бабу обманешь? Не искушен в ласках мужик-то был, а теперь… Как подумаю, так и твердеют груди, руки плетьми обвисают, ноги не держат. Ох, томно. Не жила я сладко до сей поры, не знала, что бывает так-то. В детстве никто меня не холил, не до того. Лишь Ванечка, да только Ванечка и есть мой погубитель, не любил меня, раз так предал, одну-одинешеньку оставил. А этот, другой Ванюша, он не предаст, не дам, с ним уйду в ночь».

Тело Катерины нашли на следующее утро в собственной постели.

***

Для справки:

• Разговорное о росте в 10 вершков означало, что рост составлял 187 см.

• Вершок — старинная мера длины, равная ширине двух пальцев (указательного и среднего), 4,44 см.
• Интересно, что счет велся после двух аршин, обязательных для взрослого человека. В аршине 71 см. Когда говорили, что рост десять вершков, то это означало, что рост составлял 2 аршина и десять вершков.

Что еще почитать по теме?

О чем молчала Варварушка? Новелла
Жертва любви. Разве можно так с Татьяной?
Кому больнее? Просто жизнь, ничего особенного