Живопись. Как русские художники на своих полотнах изображали школу?

Поэтому старые картины о школе неожиданно мало похожи на музейные справки об образовании. В них дети скучают, стараются, боятся ошибиться, подглядывают друг у друга, ждут ответа учителя. Кто-то уже вошёл в класс, а кто-то пока стоит на пороге и не решается сделать последний шаг.

В XIX веке русская живопись чаще всего приводила зрителя в сельскую школу. Она могла помещаться почти в обычной избе. Владимир Маковский в картине «В сельской школе» 1883 года именно такую и показывает: деревянные стены, большой общий стол, лавки, дети разного возраста. Никакого стройного ряда одинаковых парт. Ученики сидят тесно, рядом работают учительницы, а сама комната больше напоминает жилую, чем привычный нам класс.

Маковский вообще любил маленькие человеческие истории, те, что могут произойти без исторического грома и барабанов. И здесь он не превращает урок в торжественную церемонию просвещения. Каждый ребёнок занят немного по-своему. Один слушает, другой думает, третий отвлёкся.

Сегодня особенно цепляет теснота этого мира. Для сельского ребёнка конца XIX века учёба вовсе не обязательно была главным содержанием дня. Между школой и повседневной крестьянской жизнью не существовало той стены, которую позднее возведёт городской быт. Учебные занятия приходилось совмещать с домашними обязанностями и работой семьи.

Но, пожалуй, ни один русский художник не смотрел на сельскую школу так пристально, как Николай Богданов-Бельский. Для него эта тема была биографией. Он происходил из крестьянской среды и сам учился в народной школе Сергея Рачинского в селе Татево. Позднее художник посвятил школе и её ученикам целый цикл.

И вот здесь школьная живопись становится особенно интересной. Богданов-Бельский пишет образование не как учреждение, а как личное событие. В знаменитом «Устном счёте» никто никуда не скачет, никого не спасают. Ни одна гроза не приближается к горизонту. А напряжение есть. На доске записан пример, вокруг него собрался почти весь класс. Один мальчик замер, всматриваясь в цифры. Другой шепчет что-то учителю. Кто-то считает в уме, кто-то явно уже нашёл свой путь к ответу. Сам Рачинский находится среди учеников, но не возвышается над ними суровым экзаменатором.

Третьяковская галерея отмечает, что Богданов-Бельский учился по разработанной им системе устного счёта, а впоследствии изобразил своего учителя и школу, которая во многом определила его собственную судьбу.

Редкий случай, когда математика на картине действительно выглядит приключением. Особенно хороши лица. Художник не пишет обобщённых «учеников». У одного задача вызывает азарт, другой мучительно ищет решение, третий настолько ушёл в вычисления, что почти выпал из окружающего мира. Школьный класс становится местом интеллектуального действия, хотя внешне почти ничего не происходит.

Совсем другая история начинается в картине «У дверей школы» 1897 года. Название здесь удивительно точное. Мальчик действительно стоит у двери. Мы видим его со спины: поношенная одежда, мешки, палка в руке. В классе уже идёт урок. Там светлее, дети сидят за столами, видны доска и карта. А он пока находится снаружи.

Русский музей связывает произведение с собственным опытом Богданова-Бельского и отмечает характерную для его школьного цикла мысль о просвещении как возможности изменить судьбу деревенского ребёнка.

Здесь дверь школы становится почти буквальной границей между двумя жизнями. Мальчик уже пришёл. Самое трудное расстояние, возможно, осталось за спиной. Но войти всё равно непросто. Перед ним чужая комната, другие дети, книги, правила. В этой нерешительности есть что-то гораздо более узнаваемое, чем мог предположить художник XIX века. Первый школьный день меняет одежду, ранцы, интерьер, но несколько секунд перед дверью остаются примерно теми же.

«Земская школа в Московской Руси» 1907 года переносит зрителя в условно историческое прошлое. Борис Кустодиев здесь уже не свидетель современного урока, как Маковский или Богданов-Бельский. Он реконструирует старую школу. Поэтому особенно заметны интерьер, одежда, предметы, сама организация пространства. Учёба выглядит частью прежнего уклада, почти таким же историческим сюжетом, как ярмарка, приказная палата или старинная улица.

И всё равно школьники быстро нарушают музейную чинность сцены. Дети слишком плохо приспособлены к роли исторических декораций. Стоит художнику посадить их за книги, и эпоха отступает: кто-то старательно слушает, кто-то ждёт, когда занятие закончится.

В XX веке русская живопись показывает уже совсем другую школу. Она перестаёт быть редким островком образования среди крестьянского быта. Появляются форма, просторные классы, доска у стены, привычный учебный распорядок, первое сентября, экзамены, отметки. На картинах советских художников школа часто выходит даже за пределы школьного здания.

Самый известный пример, конечно, «Опять двойка» Фёдора Решетникова. Школы на картине физически нет. Есть мальчик, который только что из неё вернулся. По выражению его лица, взгляду матери и позе старшей сестры можно довольно точно восстановить невидимое событие. Урок уже закончился, учитель остался за пределами полотна, двойка поставлена, но школьная история продолжается дома. Портфель становится почти уликой. И это любопытный поворот.

Причём Решетников вовсе не пишет маленькую трагедию. Мальчик расстроен, семья недовольна, зато собака встречает хозяина без малейших претензий к успеваемости. Эта собачья педагогическая система до сих пор выглядит весьма гуманной.

Сама картина позднее стала частью школьной жизни уже в другом качестве: её репродуцировали в учебных материалах, по ней писали сочинения. Своеобразная перекличка трёх работ Решетникова о школьниках: «Прибыл на каникулы», «Опять двойка» и «Переэкзаменовка» связаны между собой не только темой, но и изображениями картин внутри картин.

Получился почти замкнутый круг. Художник написал школьника, а потом школьники годами писали сочинения о картине художника. Если поставить рядом Маковского, Богданова-Бельского, Кустодиева и Решетникова, перемены огромны. Изба превращается в класс, лавка в парту, редкая возможность учиться в обязательный школьный распорядок. Меняются одежда, учебники, отношение общества к образованию. Но художники удивительным образом возвращаются к одним и тем же секундам.

Картины о школе живут дольше изображённых на них педагогических систем. Мы можем ничего не знать о программе сельской школы XIX века, никогда не считать в лаптях и не писать мелом на грифельной доске. А мальчика Богданова-Бельского возле двери понимаем сразу. Он ещё не вошёл. Весь школьный мир пока находится перед ним.