Послевоенная любовь. Зачем мне необразованный муж?

Шимка держала в руках шприц, наполненный тремя кубиками лекарства, но вместо того, чтобы сделать укол, почему-то задумалась.

— Ну, что ты стоишь? — нетерпеливо раздалось с дивана. — Коли давай уже, не тяни резину!

Шимка вздрогнула, как если бы слова застали её врасплох, и, подойдя к лежащему на старом скрипучем диване свёкру, начала протирать место укола ваткой, смоченной спиртом.

 — Не больно? — легонечко шлёпнув по мягкому месту, нагнулась она к Ивану Егоровичу, потому что знала, что укол весьма чувствителен.

 — О чём ты? — свёкор, которого никак не отпускала подагра, скривил рот и нетерпеливо замотал головой. — Вводи давай быстрей.

Можно было, конечно, поддаться на уговоры и сделать укол быстрее, но Шимка продолжала нажимать на пластиковый поршень шприца так же медленно, как начала. С другой стороны, это было даже лучше: медленное введение лекарства было не таким болезненным.

 — Ну, вот и всё, — Шимка аккуратно приложила ватный тампончик к месту укола. И снова спросила: — Не больно?

 — Эх, Катюша, — проговорил Иван Егорович, обращаясь к Шимке, — да если бы все медсёстры в больницах так делали уколы, как ты…

 — Если бы все медсёстры так делали, — отозвалась Шимка, аккуратно складывая в полиэтиленовый пакет использованный шприц и обломки пустой ампулы, — тогда бы рабочий день у них длился не восемь часов, а все двадцать четыре.

И она пошла в туалет, чтобы выбросить мусор.

Давно уже забылось, кто её так прозвал ещё в первом классе, сократив фамилию и имя Шиманова Катя до более короткого — Шимка. Новое имя настолько быстро приклеилось к девчонке, что вскоре уже казалось, что её всю жизнь именно так и звали.

Студент машиностроительного техникума, с которым Катя познакомилась, заканчивая школу, и позднее ставший её мужем, одновременно влюбился и в неё, и в столь необычное имя.

— Тебя так зовут интересно, — с первой встречи заявил Толик. — Имя у тебя и какое-то мягкое, и в то же время забавное и озорное. Ты не будешь возражать, если я тоже буду звать тебя так?

Катя не возражала. Ей, по сути, было всё равно, потому что имя и фамилия, «слитые в один флакон», как она сама, смеясь, повторяла, уже сопровождали её бóльшую часть жизни. Единственное, о чём она предупредила парня, было то, что Шимка — это совсем не имя. Но теперь уже было всё равно Толику.

Позднее, в замужестве, фамилия Шиманова поменялась на Ивченко, но все настолько привыкли звать Катю по-старому, что никто не задумывался, что в её, комбинированном с лёгкой руки одноклассников, имени главенствовала девичья фамилия.

Нет, по всем документам она уже год была Екатериной Ивченко, а вот Шимка… Шимка осталась.

* * *

Надежды на то, что после укола Иван Егорович заснёт, как это частенько бывало, в этот раз не оправдались. Он долго лежал с открытыми глазами, подперев кулаком подбородок.

 — Эх, — прокряхтел он с дивана и перевернулся на бок, — знал ли я, Катюша, что вот такой развалиной стану?

В отличие от остальных, разменявший седьмой десяток свёкор не признавал никаких, как он сам не раз с усмешкой говаривал, «кличек и прозвищ», поэтому называл сноху так, как это было записано в свидетельстве о рождении, паспорте и прочих официальных документах.

Шимка, услышав эти слова, уже открыла рот, чтобы возразить, что никакой «развалиной» Иван Егорович, по её мнению, не был. Но заговорить он ей не дал.

 — А знаешь, — задумчиво протянул он, и при этом стало понятно, что боль стала потихоньку отпускать осунувшегося после бессонной ночи пожилого мужчину, — я ведь тоже когда-то был молодым. И по хозяйству помогал, и в армии служил. И эти ноги, знаешь, как легко и бодро по плацу маршировали?

И он скосил глаза вниз, будто сетовал на то, что лёгкость и бодрость куда-то исчезли.

Шимка сделала вторую попытку вставить слово, но у неё опять ничего не получилось.

 — А из армии я пришёл, — продолжал Иван Егорович, — и так мне на гармошке захотелось выучиться играть — ты даже не представляешь. Ужас, как захотелось. Да… — и он вздохнул, вспоминая ушедшую молодость.

 — Почему же ужас? — удивилась Шимка, пожав плечами. — Это совершенно нормальное желание для молодого парня. Взял бы да выучился, раз так захотел.

 — Ага, захотел! — передразнил Иван Егорович. — Ты, Катюша, забыла, какой год на дворе был?

 — Ну… — глубокомысленно протянула Шимка, подняв глаза к потолку, — какой-нибудь тысяча девятьсот лохматый.

 — Не тысяча девятьсот лохматый, а одна тысяча девятьсот пятьдесят пятый, — строго проговорил свёкор и сразу же прибавил: — Откуда в нашей местности было гармошке взяться, когда всё, что было можно, люди в войну продали?

 — Так война закончилась в сорок пятом, — недоуменно воззрилась на Ивана Егоровича Шимка. — Неужели за десять лет никто не мог гармошку купить?

 — Как же! — в голосе Ивана Егоровича послышалась усмешка. — Только люди после войны стали приходить в себя — так сразу за гармошками и побежали! Да ты что такое говоришь, Катя! А то проблем больше не было, кроме как той, что гармошку где-то искать.

Шимка, которая поняла, что произнесла что-то неподходящее, замолчала. Зато Иван Егорович разговорился.

 — На гармошке я так играть и не выучился, а вот на завод меня учеником сварщика всё-таки взяли, — улыбнулся он былым воспоминаниям. — А это, знаешь, как интересно было? Я и про гармошку вскорости забыл.

 — А учиться? — спросила Шимка. — Разве можно было вот так прийти и устроиться на завод работать? Надо было хоть какое-то училище закончить.

 — Какое ещё там училище… — досадливо поморщился Иван Егорович. — Взяли просто так. Рук-то мужских в послевоенные годы в стране не хватало. Было у меня пять классов образования — и это я ещё грамотным считался. У других в нашем посёлке и пяти классов не было, — с какой-то едва уловимой гордостью произнёс он.

Шимка посмотрела в окно. Небо сделалось совсем серым, и на окне появились капельки мелкого дождя. Она перевела взгляд на Ивана Егоровича. Тот лежал на диване с какой-то блаженной улыбкой, и куда он смотрел в тот момент — понять было невозможно. Такой задумчиво-отсутствующий взгляд человека, который о чём-то задумался и ничего не видит и не слышит…

Продолжение следует…