Что за жизнь кипит в обычном поезде?

Женщина, что едет с мужчиной на нижней полке, маленькая, со сморщенным личиком, похожая на постаревшего хорька, комментирует вполголоса все, что видит вокруг. А мужчина с носом картошкой и провинциальной говоркой ей вторит, терпеливо и почти «не по-мужски», участвуя в каждой мелочи:

— В поезде прохладно. Ну, не прохладно, но и не жарко. Зябко как-то, — она поводит плечами, демонстрируя сказанное.
— Да, не успотеешь, — цедит мужчина.
— А мы поедем туда или сюда?
— Туда. Сюда — в другую сторону.
— В самую темноту… Темно за окнами та-а-ак. И дальше тоже темно…
— Да, темно. Рано ещё, и фонари не горят, — терпеливо и серьезно отвечает мужчина.

Кажется, что некоторым женщинам просто нужно заполнять пространство словами. Своими звуками, чем угодно, лишь бы страшно и скучно не было. Просто открывать рот, говорить хоть что-то. Метить территорию собой.

Тем временем проводница, женщина явно за пятьдесят, уже в поношенном теле и с глубоко невыспавшимися глазами не может найти комплект белья.

Уходит и снова возвращается к ребятам напротив, одному губатенькому и с толстой золотой цепью на шее, похожему на деревенского доброго бандюгана, и другому с примесью южных кровей, с щетиной и восточной искоркой во всех членах и низком голосе.

— Вы сколько комплектов белья брали? — интересуется проводница. — Два?
— Нет, один. Он не брал, отвечаю, — озорно отвечает «южанин».

Проводница уходит и снова возвращается с маской глубокой озабоченности на перманентно невыспавшемся лице и с клочком мятой бумажки, на которой ее напарница, несколькими часами раньше, молодая и явно не очень горящая этой работой мадемуазель, как красноречиво «кричало» ее полное тоски и апатии, с наклеенными ресницами, ещё детское личико.

— У вас место двадцать четыре?
— Двадцать четыре.
— Тут у меня помечено, что вы брали белье…
— Я брал, — вступает губатенький, — но у меня двадцать три.
— А я не брал, отвечаю. И у меня двадцать четыре, — веселится «южанин».
— А где же тогда оно… — проводница взъерошенно снова убегает в свои пенаты.

Видно, как она вытряхивает все бельё, уже закинутое в большой мешок, как переживает, даже на расстоянии, и начинает пересчитывать.

Потом, с уже почти христианским страданием и кротостью одновременно на сонном лице, возвращается и пересматривает все места, снова утыкаясь в губатенького и «южанина».

— Я не понимаю, но у меня написано… — почти плачет она, наверняка представляя, что «снова придется платить из своего кармана».

— А может, ваша напарница ошиблась? — вступаю я, не в силах терпеть эту людскую муку.

— Как это?

— Ну, может она не давала сюда два комплекта белья, как пометила, а дала один и неверно пометила. А вы доверяете «документу», словно он с печатью.

Проводница чешет в затылке, снова убегает, снова что-то пересчитывает у себя в мешке и уже не возвращается.

— А здесь снега немного больше, — произносит мечтательно женщина, похожая на хорька, глядя в окно.
— Да, здесь снега больше, — цедит терпеливо ей в ответ ее мужчина с носом картошкой.

Жизнь кипит.

Даже в поезде, даже в шесть утра.