Музыкант со звезды: как ему найти понимание на этой планете?

В этом болоте есть свои кулики-болотные патриоты, горячо любящие и нахваливающие это болото. Не потому, что болото действительно хорошо само по себе, а потому, что это они, кулики — часть этого болота, и именно по этой причине это хорошее болото.

Есть в нем свои жабы, старожилы-хранительницы болотных устоев. Жирные, ленивые земноводные, на своих насиженных кочках, квакающие в унисон и иногда невпопад, но все равно от души и в пользу своего болота.

Есть свои цапли, контролеры-начальники. Иногда улетающие на другие болота, но всегда возвращающиеся на свое, бдящие за лягушками и куликами. И иногда, для пользы болота, пожирающие и изгоняющие их.

Встречаются там и обычные пиявки-прилипалы, паразитирующие на чужих результатах труда.

Иногда залетают туда яркие белые вороны, которых с осторожностью поклёвывают цапли-контролеры и от которых стараются держаться подальше и кулики, и жабы с пиявками. И разные зимородки-одиночки, которые делают свое дело и сами держатся ото всех подальше.

Время от времени забредают и бобры-реформаторы, даже забегают кабаны-авантюристы, которые переворачивают болото вверх дном.

Ну, а порой туда падают настоящие звезды с неба. Иногда издавая громкий возмутительный пшик, а иногда пуская долгие круги по воде, после которых болото либо пересыхает, либо превращается в озеро, либо пробивает себе путь к морю, океану.

…Новоприбывшего звали Лукиан. Нет, правда. Лукиан Хлебосольников. Причем не на старославянский лад — Лукьян, а именно Лукиан. Новый специалист по маркетингу.

В отделе сбыта были начальник отдела Ольга Санна, экономист первого разряда Танечка, экономист второго разряда Валентина Иосифовна, юрисконсульт Валентина Андреевна, экспедитор Саша и я… Ну вот теперь туда прибыл и Лукиан Андреич Хлебосольников, переехав в нашу провинцию откуда-то издалека.

Несмотря на необычное имя, он был вполне заурядной внешности: совсем неисполинского роста, тихая улыбка в уголках как-то трагически надломленного рта, скромные одежда и манеры. Тих и невидим.

Хотя и я был частью этого «болота» и на мне, безусловно, тоже отпечатались его навязчивая ряска и липкая тина, все те недостатки и пороки, но я не мог честно и искренне не отметить, что за скромными манерами новоприбывшего скрывалась довольно интересная натура.

Например, Лукиан неплохо разбирался в музыке. Но не в той, что с утра до вечера орала из нашего радио, а в музыке настоящей. Выяснилось, что он закончил музыкальную школу по классу фортепиано и отучился один год в консерватории. И даже отличал Шуберта от Шумана.

Во-вторых, он был весьма начитан и в достаточной степени знал несколько иностранных языков. За что, кстати, ему потом оформили доплату к окладу, но позже убрали по неизвестной причине.

Когда мои коллеги к нему обращались с каким-либо вопросом, было интересно наблюдать за его скромной манерой и диссонирующим с его неброской внешностью хорошо поставленным голосом, который, казалось, звучал почти космически на фоне нашего просторечья.

Например, экономист Танечка, которой шел пятый десяток, но она настаивала на том, чтобы ее называли именно Танечкой, засунув за щеку шоколадную конфету из коробки от клиентов, почти игриво, с искоркой в хитрых глазах, спрашивала у него:

— Лукиан, а кто тебя так назвал? Папа или мама?

Лукиан при этом явно смущался, понимая насмешливый тон никак неувядающей экономистки, какое-то время обдумывал ответ — сказать серьезно или отшутиться… Потом поднимал на Танечку серьезные и грустные глаза и только уголками нервного рта, так же невероятно серьезно, словно умирающий Цезарь, почти трагически отвечал своим хрустальным голосом:

— Назвала мама. С подсказки папы. А Лукиан, или более точно Луциан, в переводе с с латыни означает «светящийся», «светлый». Папа тогда для какого-то журнала писал статью о Лукиане Самосатском, античном «отце сатиры»… Ну, вы же знаете историю Лукиана Самосатского, не правда ли? — и в его серьезных глазах появлялись озорные искорки, своим тихим светом подсвечивающие невежество Танечки, а позже и всех нас.

Но тогда мы не понимали нашего же невежества, нашей глупости. Нам было весело и от непостижимо серьезного тона Лукиана, и от того, как ловко, как нам казалось, мы его поддевали.

«Представляете, Лукиан Самосатский?! Да, да, чью же еще, как не его историю мне знать?! Микола Питерский, Попандопуло Таврический и Лукиан Самосатский! Ой, умора! Во дает!»

А позже выяснилось, что Луциан писал стихи.

Однажды он пришел в офис позже обычного. Он куда-то ездил по каким-то рабочим вопросам, и когда вернулся, нельзя было не заметить, как его привычно печальный и даже трагический образ почти светился. Казалось, вокруг его мрачноватой фигуры появилось легкое свечение, почти нимб.

— Ты чего такой счастливый? — поинтересовалась Танечка.

Он таинственно подмигнул. Улыбнулся уголками бескровных губ. Потом снова подмигнул:

— А я сегодня Лукиан Светящийся! — и почти расплылся в почти улыбке.

— А что случилось-то? Шеф, что ли, похвалил? — на секунду оторвалась от чая с печеньем Валентина Иосифовна.

И все прыснули со смеху.

— А что тогда? Зарплату, что ли, подняли, что так сияешь? — Танечка тоже потянулась за печеньем к чаю.

— Не-е-т. Вот! Стихи мои напечатали! — и Лукиан, не сдерживая искренней радости, достал из своего рюкзака какую-то книжку.

— Ну-ка, ну-ка, — Танечка проворно выхватила книжку из рук Лукиана.

— Стихи! — скривила набитый рот Валентина Иосифовна.

— Напечатали подборку моих стихов. Их всего несколько. Но главное ведь, что напечатали! — сиял Лукиан.

Танечка раскрыла сборник, нашла нужное, приглушила радио «Шансон».

— Вот! Слушайте! — как с трибуны начала она.

— Ой! Не надо! — Лукиан потянулся за книжкой, лицо его скривилось.

— Чего ты? Пусть читает! — почти приказала со своего места Валентина Иосифовна. — Таня, читай!

И Таня начала читать:

— С погодой нет сегодня сладу,
Дробят снежинки об окно.
И вдаль от сумречного сада
Легло из снега полотно…

Танечка остановилась, нахмурила свой лобик:

— Послушайте! Но снежинки не могут дробить об окно! Это же не град!

Лукиан поморщился, как от удара. Словно ему стало реально больно.

— Это поэтический образ, понимаете. Фантазия. А не милицейская сводка…

— Ну, ок.
Художник пьян, почти неистов,
Смят и надломлен белый холст.
Отрекшись от вчерашних истин,
Он произносит горький тост…

— Пафосно как-то, вам не кажется? — Танечка посмотрела на коллег.

— Нормально, читай дальше! — как приказала Валентина Иосифовна.

— Он пьет до дна за холод неба,
За долгий сон седой земли.
За царство тьмы и рабство света,
За плен у мачехи-зимы.

За вихрей синих перезвоны
И за лихую снеговерть.
За ветра шепчущие стоны,
За солнца тающую медь.

И взявши кисть, и приосанясь,
Он ловко бьет — мазки густы.
И снег летит, земли касаясь,
Укрыв дороги и мосты.

Он снова пьет и бьет сердито
Бокал из тонкого стекла.
Холст завершен, кисть позабыта,
Гуляй, отступница-зима!

На одном дыхании, как в школе у доски, и почти выдохнувшись с непривычки, закончила декламировать стихотворение экономист Танечка.

— Ну, ничего. Красиво. Но снежинки, Лукиан, об окно дробить не могут! Это неестественно!

Рабочий день продолжался. Все разошлись по местам, вернувшись к своим привычным делам, совершенно не заметив, как Лукиан Светящийся снова стал Лукианом Трагическим. Весь его внутренний свет, вся его лучезарность, его тихая улыбка померкли так же незаметно, как и появились.

Танечка снова включила радио «Шансон»…