Цветы Победы. Часть 1. Кому благодарны потомки?

Дед Иван никогда не брал с собой ни детей, ни внуков, ни правнуков. А еще он никогда не садился за праздничный стол до тех пор, пока на улице не начинало темнеть. И только когда в небе над городом расцветал салют, дед возвращался домой. В его выцветших глазах стояли слезы, но лицо было просветленным.

— Ну что, дедуль, — спрашивали его внуки и правнуки, когда он возвращался домой. — Видел?

— Видел, — тихо отвечал Иван Кузьмич. — Я снова его видел, тот самый свет.

И никто в семье, кроме старой бабушки Анны, не понимал, о каком свете он говорит.

Тот самый свет он впервые увидел 5 августа 1943 года. Молодой сержант, связист Иван Смирнов, сидел в окопе, когда пришел приказ готовиться к наступлению. Только что закончилась одна из самых кровопролитных битв Великой Отечественной войны — на Курской дуге. Земля вокруг была черной, перепаханной снарядами так, будто по ней прошелся гигантский плуг. В воздухе висел сладковатый, тошнотворный запах гари и тлена.

Ивану Смирнову тогда было двадцать лет. Он прошел с войсками Центрального фронта от отступления до наступления. Иван видел, как горят танки, как падают сраженные пулеметной очередью его товарищи, как кричат раненые. Но за все эти два года ни разу не видел, чтобы небо над Москвой, столицей нашей Родины, о которой они мечтали и которую защищали, озарялось таким светом.

Город Орёл был наш. Весть об этом разнеслась по окопам мгновенно. Кто-то кинул в воздух пилотку, кто-то закричал «Ура!». А потом по цепочке передали: в Москве сегодня будет салют. В честь освобождения Орла и Белгорода.

— Салют? — переспросил молоденький конопатый связист Петька, прижимая к уху мокрую трубку полевого телефона. — Вань, а как это? Немцы бомбят, а мы салютовать будем? Вдруг налетят?

— Не налетят, — твердо сказал Иван, хотя и сам не был в этом до конца уверен.

Но ему хотелось верить. Хотелось, чтобы там, далеко в тылу, знали: они живы, они защищают и они победят.

Ночью никто не спал. Люди сидели у костра, слушали по трофейному радиоприемнику, который где-то раздобыл старшина, как диктор Всесоюзного радио Юрий Борисович Левитан торжественно читает приказ Верховного Главнокомандующего. Его голос был таким мощным, таким родным, что у Ивана защипало в носу. И когда диктор объявил, что Москва салютует своим доблестным войскам, Петька схватил Ивана за рукав гимнастерки:

— Слышь, Вань… Мы тоже там, в этой самой Москве, сейчас будем. Мысленно.

Той ночью они смотрели не на запад, откуда ждали врага, а на восток. Москва была далеко, за сотни километров. Они не могли видеть и слышать торжественных залпов орудий. Но они их видели. Видели в своем воображении, в своей вере. Каждый из них представлял, как темным августовским вечером взлетают снопы искр от зенитных орудий, направленных вверх, в небо. Сто двадцать четыре орудия дали двенадцать залпов. Иван знал это число потом всю свою жизнь.

— Это не просто стрельба, — сказал он тогда Петьке, глядя на звезды. — Это голос Родины. Она говорит нам: «Спасибо вам, сынки».

Петька погиб через неделю. Осколок мины попал ему прямо в сердце, когда они тянули линию связи через поле наливающихся подсолнухов. Иван тогда долго сидел над ним, сжимая в руках холодную трубку полевого телефона. А в голове стучало: «Двенадцать залпов… сто двадцать четыре орудия…». Он запомнил этот салют навсегда. Это был салют в честь их общей победы, в память о тех, кто до неё не дожил.

Война катилась на запад. Иван Смирнов, уже старший сержант, командир отделения связи, дошел до Прибалтики. Но судьба сделала крутой поворот. После тяжелой контузии под Нарвой его, чудом выжившего, отправили в госпиталь, а оттуда — не на передовую, а в Ленинград. В город, который казался вымершим, но который выстоял всем смертям назло.

Это был январь 1944 года. Ленинград встретил Ивана ледяным ветром с Невы и страшной, звенящей тишиной. Эта тишина была громче канонады. Проходя по Невскому проспекту, он смотрел на здания с зияющими провалами от снарядов, на заклеенные крест-накрест окна, на бледные, словно призрачные, фигуры людей, медленно передвигающихся по тротуарам, занесенным снегом.

Иван остановился у Аничкова моста. Кони, засыпанные снегом, стояли на пьедесталах, вокруг них были мешки с песком и противотанковые ежи. Город жил, дышал, но каждый вдох давался ему с трудом. Иван, конечно же, знал о блокаде, но то, что он увидел своими глазами здесь и сейчас, было сильнее любых сводок Совинформбюро. Это была история, застывшая в камне и человеческом страдании.

Там, в Ленинграде, он познакомился с молодой девушкой Анной. Она работала в библиотеке Академии наук. Несмотря на блокаду Ленинграда, Анна не бросила свою библиотеку и бережно сохраняла книги, которые не успели эвакуировать.

Хрупкая, с огромными синими глазами на осунувшемся лице, она показалась Ивану Смирнову воплощением стойкости этого города. Они разговорились. Иван протянул ей кусок хлеба из своего пайка. Анна сначала отказалась, но потом взяла, разломила пополам и половину спрятала за пазуху.

— Это маме, — коротко пояснила она.

14 января началась военная операция, а 27 января по Ленинграду разнеслась весть о том, что блокада снята полностью. Окончательно и бесповоротно.

Иван Смирнов в этот день дежурил на крыше одного из зданий на Литейном проспекте вместе с другими бойцами. Они должны были следить за возможными налетами, но в тот день небо было чистым, холодным и звёздным.

А вечером город замер. Казалось, даже ветер перестал дуть. Люди выходили на улицы, собирались группами и молча смотрели на репродукторы. И вот, наконец, раздался долгожданный голос диктора Левитана:

«…В результате успешного наступления войска Ленинградского фронта полностью освободили город Ленинград от вражеской блокады…».

Иван Смирнов стоял на крыше и смотрел вниз. Там, на Литейном, люди обнимались и плакали. Седые старики и изможденные женщины плакали навзрыд, не стесняясь своих слез.

А потом прогремел салют. Настоящий, натуральный, живой, который можно было увидеть своими глазами.

— Смотрите! — крикнул кто-то из бойцов.

В небо взмыли первые огни. Это была не просто стрельба из орудий. Это были сигнальные ракеты, расцвечивающие зимнее небо всеми цветами радуги. Красные, зеленые, синие, белые огни вспыхивали над Невой, отражались ото льда и озаряли многострадальный город. Залпы гремели с Петропавловской крепости, с кораблей Балтийского флота, стоящих на Неве.

Иван Смирнов смотрел на все это великолепие, и сердце его разрывалось от счастья и боли. Двадцать четыре залпа из трехсот двадцати четырех орудий. Он уже знал, что будет считать их всегда.

Сбежав вниз, он кинулся искать Анну. Иван нашел её на набережной. Она стояла, запрокинув голову вверх. По её щекам текли слезы, но она улыбалась.

— Анна! — крикнул Иван, подбегая. — Это только начало! Мы до Берлина дойдем! Это салют в честь тебя! В честь всех, кто выжил в Ленинграде! И в честь всех, кто защищал и освободил его!

Она повернулась к нему и вдруг крепко обняла, уткнувшись лицом в его шинель. И в этот момент, под грохот орудий и разноцветные вспышки в небе, Иван понял, что теперь это его город. А эта молодая девушка — его судьба. Так Ленинградский салют стал для него началом новой жизни вместе с Анной.

Продолжение следует…