Первомайское путешествие. Часть 1. О чём расскажут старые фотографии?

Проснулась Вера Викторовна в это первомайское утро, как всегда, рано. За окном небольшого тихого городка заливался скворец, солнце золотилось на молодых листьях берёзы, а со двора доносился звонкий смех — соседи уже собирались на пикник. Шашлык, шампуры, салат из овощей…

Вера Викторовна вздохнула. В этом году она твердо решила, что никуда не поедет. Ноги отекли, давление подскочило, да и просто… она устала. Пусть молодые гуляют.

Но всё равно что-то тревожило её. Какая-то беспокойная мысль со вчерашнего дня застряла у неё в голове, словно заноза. Вчера Вера Викторовна разбирала старые вещи на антресолях. Среди них она наткнулась на старую, обитую потертым бархатом шкатулку и открыла её. Запахло нафталином, сухими травами и ещё чем-то неуловимым, давним, памятным. Там лежали фотографии. Чёрно-белые, с зубчатыми краями, совсем уже ветхие, подклеенные сзади тонкой бумагой.

Вера Викторовна перебрала их, бережно протерла каждую сухой мягкой тряпочкой. Вот её мама, Лидия, ещё маленькая, с огромным бантом, сидит на плечах у своего отца. А это дед Матвей с лихим чубом. А вот и прадед, Иван, с суровым лицом.

Она задержала взгляд на одной из них. Фотография была плохая, смазанная, словно сделанная тайком. Группа людей в небольшом лесу: кто сидит на траве, кто стоит, обнявшись. Лица у всех серьезные, напряженные, но в глазах горит огонь. Подпись на обороте бисерным почерком: «Питер. Маёвка 1915 год».

Вера Викторовна долго смотрела на это фото, и вдруг ей стало обидно до слёз. Обидно за то, что она, их плоть и кровь, сейчас сидит в теплой кухне, пьет чай с мятой и ноет, что устала. Что огромный, многотрудный и прекрасный путь, который прошла её семья, для её внуков, Максима и Анфисы, — лишь строчка в учебнике истории и повод пожарить мясо.

— А ну-ка, поднимайся, — сказала она вслух своему отражению в зеркале шкафа. — Будем потомков учить.

Вера Викторовна достала из шкафа свою любимую шелковую блузку. Подумала и приколола к ней маленький значок с красным флагом и золотым серпом и молотом, доставшийся ей от матери. А потом набрала номер сына:

— Дима, сынок, здравствуй! План меняется. Я еду с вами. Заберите меня через час. И Максима с Анфисой тоже обязательно берите. Я им такое расскажу… Точнее покажу. Мы с ними сегодня на настоящую майскую демонстрацию отправимся.

Сын Дмитрий, давно привыкший к чудачествам матери, только вздохнул в трубку, но спорить не стал.

Наконец все сборы были закончены. Семья собралась, подъехали на своей машине друзья, и вся компания отправилась за город. Ярко светило солнце, асфальт сменился грунтовкой, а потом и вовсе лесной дорогой.

Вера Викторовна, сидевшая посередине на заднем сиденье, обняла внуков и закрыла глаза. Через минуту она открыла глаза и увидела, что машина вместе с сыном Дмитрием и его женой Ириной куда-то исчезла, а она с внуками Максимом и Анфисой стоит на лесной дорожке.

— Всё. Приехали. Дальше идем пешком, — сказала Вера Викторовна.

— Бабуль, а мы куда? — Максим, студент-программист, скептически оглядывал лес вокруг. — Здесь же даже связи нет.

— А здесь её никогда и не было, — загадочно ответила бабушка. — Шагайте вперед.

Они вышли на поляну. Поляна была удивительно красивой: залитая солнцем и усыпанная желтыми одуванчиками. Но что-то в ней было не так. Воздух дрожал иначе, и пахло не выхлопными газами, а дегтем, лошадями и типографской краской. Посреди поляны, у небольшого костра, сидели люди. Мужчины в картузах и косоворотках, женщины в длинных юбках и платках.

Максим замер. Анфиса, десятиклассница, вскрикнула и вцепилась в руку брата.

— Бабушка, это… это что за ряженые? — голос у парня дрогнул.

— Тихо ты, — одернула его Вера Викторовна и шагнула вперед. — Здравствуйте, люди добрые. К костерку пустите?

От группы отделился высокий худой мужчина с бородкой клинышком. Вера Викторовна вздрогнула — всё было точь-в-точь, как на той старой фотографии.

— Проходите, коли с миром, — сказал он негромко, но властно. — Только осторожней. Мы тут не просто так, не для забавы.

Это был её прадед, Иван, рабочий Путиловского завода. Вера Викторовна подтолкнула внуков вперед, к костру.

Их приняли удивительно спокойно. Для людей, живших в то время, любое чудо было либо происками жандармов, либо милостью божьей. А раз жандармов не было видно, а люди одеты странно, но по-доброму, значит, на то божья милость. Завязался разговор.

Иван рассказывал молодым людям, сидевшим рядом, о том, что в Америке, в Чикаго, рабочие восемьдесят лет назад вышли на улицу и требовали, чтобы рабочий день длился не 14−16 часов, а только 8. Что их казнили, но память о них живет.

— Мы здесь собрались, — говорил Иван, подбрасывая ветки в костер, — чтобы силу свою почувствовать. Не поодиночке мы, а вместе. Чтобы газету запрещенную почитать, новые идеи обсудить. Под видом пикника, значит. Закуска на траве, гармошка, а в головах — революция. Понимаете?

Анфиса, которая как раз готовила презентацию по истории России начала XX века, смотрела на него во все глаза.

— Это же настоящая маёвка! — ахнула она. — Про которую нам в школе рассказывали!

— Она самая, барышня, — усмехнулся Иван. — Только вы, гости дорогие, уж простите, одеты больно странно. Штаны эти… Не иначе как заграничные. И девушке в штанах ходить — не по-нашему. Но ничего, скоро всё поменяется.

Молодая девушка с твердым взглядом, которую звали Надежда, подсела к ним с пачкой листовок. Она дала одну листовку Анфисе.

— На, почитай. Тут, правда написана про нашу жизнь. Про то, как мы на заводах горбатимся, а хозяева в шелках ходят.

Анфиса прочла текст, написанный корявым почерком. Он звал к забастовке, к борьбе. Ей стало не по себе. Эти люди были такими живыми, такими отчаянными. И они совсем не знали, что ждет их впереди. Что многие из них не вернуться с Гражданской войны. Прадед Веры Викторовны Иван погибнет в 1918 году, защищая только что установленную Советскую власть, а Надежда станет партийным работником и доживет до глубокой старости.

— А вам не страшно? — спросил Максим, всё ещё пребывавший в легком шоке. — Вдруг жандармы нагрянут?

— Страшно, — просто ответил Иван. — Но если мы всё время будем бояться, то так рабами и помрем. А мы хотим, чтобы наши дети жили по-человечески. Чтобы праздник был не только у барина, но и всех нас.

Он посмотрел на Веру Викторовну, на её значок.

— Хороший знак. Правильный. Значит, не зря мы тут костры жжем.

Продолжение следует…