• Мнения
  • |
  • Обсуждения
Ляман Багирова Грандмастер

Две жизни. Две Маши. Как жили дети известных писателей?

Часть 2. Маша Пантелеева

Воспоминание второе: июль 1987 года, мы с папой в Ленинграде или, если уж быть более точной — в зеленогорском пансионате.

Фото: coollib.net

Перейти к первой истории

Таких огромных комаров и такой холодной воды, как там, мне не приходилось встречать. Небольшой и очень уютный пансионат был окружен лесом, и вместе со смолистым воздухом в низенькие окна врывались огромные, в пол-ладони, и толстые болотные комары.

Жалили они немилосердно. После укусов оставались болезненные волдыри. Спастись от этих летающих злобных слонов можно было только плотно пригнанной к телу одеждой — комары за версту чуяли открытые полоски кожи и мгновенно пикировали на них.

Но, как говорится, кроме яда есть и противоядие. Ничто так не снимало зуд и боль после укусов, как холодная, льдистая вода из рукомойников. За ночь вода в них отстаивалась и вместе с прохладой, кажется, вбирала в себя отражение звезд и запах хвои. От воды сводило зубы, и лицо полыхало румянцем.

Публика в пансионате подобралась на редкость дружная. Все как на подбор (и пожилые, и более молодые) дружно обсуждали свои болячки, смаковали их, охали, вздыхали, делились впечатлениями о медицинских процедурах и ассортименте блюд в столовой. Я отчаянно скучала, а папа искренно не понимал, как можно скучать в этом «чудесном месте с целебным воздухом». Спору нет, все так и было, но мне хотелось посмотреть город, а не любоваться каждый день соснами из окна.

Вот и этот день 9 июля был похож на предыдущие. После ужина отдыхающие чинно прогуливались по центральной площадке. Она представляла собой четырёхугольник, выложенный каменными плитками и обсаженный по периметру розами. Розы были северные: неброские, пыльно-розового цвета, изящные и пахли дождем. На влажной деревянной скамейке кто-то забыл выпуск «Вечернего Ленинграда». Я машинально развернула его и на последней странице мне бросилось в глаза известие в черной рамке:

…скончался писатель Алексей Иванович Еремеев, писавший под псевдонимом Леонид Пантелеев, автор «Республики «Шкид» и рассказов для детей…

На газету упало несколько капель дождя. Надо было возвращаться в коттедж.

— Что с тобой? — спросил папа. — Холодно?

Нет, мне не было холодно. Просто стало грустно, что от скалы по имени «детство» откололась еще одна часть…

Леонида Пантелеева я, конечно, знала по рассказам «Честное слово», «Часы», «Трус», «Качели» и многим другим. В любой хрестоматии и книге для внеклассного чтения были его произведения.

Но больше всего любила я перечитывать его книгу «Наша Маша», посвященную единственному его ребенку — дочке Машеньке.

Л. Пантелеев и Машенька
Л. Пантелеев и Машенька
Фото: coollib.net

По сути, это дневник любящего родителя, который он вел с рождения дочурки до пяти лет. Со страниц его встает образ чудесной девочки — отзывчивой, умной, талантливой и очень эмоциональной. Казалось, что этому ребенку уготовано счастливое будущее и долгая жизнь. Машенька Леонида Пантелеева была действительно нашей, своей, родной.

Могла ли подумать тогда, в июльский сырой вечер, что Маша проживет всего три года после отца и будет похоронена в одной могиле с ним? Что из короткой своей 34-летней жизни последние семнадцать лет она проведет в психиатрическом диспансере и уже не выйдет оттуда? Что состояние ее будет настолько тяжелым, что лекарства она будет принимать по 18 раз в день?..

Ни о чем этом я в тот июльский вечер не знала. И была уверена, что героиня «Нашей Маши» станет заботливой хранительницей архива своего отца, а возможно, и дома-музея писателя.

Но у судьбы были иные планы.

Маша с мамой
Маша с мамой
Фото: coollib.net

В августе 1956-го 46-летний Л. Пантелеев впервые стал отцом. Жене писателя — Элико Кашидзе — уже 40. Ее первый ребенок умер во время блокады.

Давно ли был он, этот пасмурный августовский день, когда я стоял в подворотне родильного дома имени Видемана и с трепетом читал на доске, среди прочих фамилий, фамилию некоей Пантелеевой-Еремеевой, пол женский, рост 50 сантиметров, вес 3050 граммов! Давно ли, казалось бы, мелькнул и другой, ясный, пронизанный солнцем осенний денек, когда я через ту же подворотню бережно вынес на улицу нечто, завернутое в синее шелковое одеяло, нечто крохотное, живое, шевелящееся, незнакомое и вместе с тем уже бесконечно близкое, вызывающее слезы на глазах! — запишет он в дневнике.

И мгновенно, буквально с первых же дней началось воспитание, довольно суровое. Нет, конечно, речь ни в коем случае не идет о рукоприкладстве, но, прочтя «Нашу Машу», я недоумевала, почему автор в предисловии написал:

Появление в моей жизни дочери было благодатью, чудом — тем чудом, какого не знают, вероятно, родители более молодые. Читателям этой книги — тем, кому мое отношение к Маше покажется чрезмерно горячим, экзальтированным, я советовал бы помнить то, о чем я только что сказал.

Его отношение к дочери я бы не назвала ни горячим, ни экзальтированным. Тем более — чрезмерно. Скорее — полумуштровым.

Маша Пантелеева
Маша Пантелеева
Фото: coollib.net

Писатель и его супруга едва ли не с рождения внушают дочке, что не должно быть никаких собственных желаний. Еще до ее рождения Элико увидела ребенка, закатившего безобразную истерику в магазине, и поклялась, что если вновь станет матерью, сделает все, чтобы такого не допустить.

Машенька чуть ли не с первых месяцев жизни должна была понимать, что в доме ей ничего не принадлежит, и если кто-то попросит, надо беспрекословно отдать игрушки и книжки. О вкусах и предпочтениях тоже никто не спрашивает.

За завтраком Машка ревела. Ей дали кашу с брусничным вареньем, а она, видите ли, захотела с инжировым. Ничего, слопала с брусничным.

Материальный достаток в семье довольно высок: четырехкомнатная квартира в центре Ленинграда, няня, домработницы; каникулы в Доме творчества в Комарово, каждое лето — дача.

Алексей Иванович почти все время посвящает Маше: много гуляет с ней, учит немецкому языку, читает, приучает к гимнастике. Но девочка не любит читать, не любит пересказывать. У нее нет друзей. На праздники родители Маши тщательно отбирают детей из хороших семей. Большинство кажутся им «разбитными».

«Слишком уж она у вас робкая», — как-то заметила Алексею Ивановичу старушка в парке, увидев, как Маша не решается подойти к группе играющих детей.

«Лучше пусть будет робкая, чем наглая», — отрезал писатель.

Машка тянется к детям, но я … я, вероятно, совершаю ошибку, ограждая ее от той среды, в которую ее рано или поздно неизбежно втянет в жизнь, — пишет в «Нашей Маше» Пантелеев.

Мамсик и Папсик, как она называет родителей, заменяют ей друзей.

Книга заканчивается, когда Маше исполняется пять лет. Девочка ни разу не была в кино, телевизора в доме нет, на общественном транспорте она будет ездить в сопровождении до 17 лет. Один-единственный поход в цирк обернулся для Маши нервным перевозбуждением.

В пять лет у Маши появляется одобренная родительской цензурой подружка Ксения Мечик-Бланк, сестра писателя Сергея Довлатова. Их дружба продлится до отъезда Ксении в Америку. Потом в дневниках Ксения вспоминала о Маше:

Твой мир мне не совсем понятен. Я не знаю, что делать с твоим признанием, когда однажды на комаровской дороге, спросив меня, люблю ли я своих родителей, ты вдруг говоришь мне странную вещь: «А я своих не люблю, вот так-то».

Писатель отмечает, что особых способностей в дочери нет, самый тяжелый в школе предмет для нее — арифметика. Но есть несомненный артистический дар. Ее номером — изображением пьяной курящей эстонки в кафе — восхищается сама Ахматова. Отец и мать польщены. Этот номер долго будет гвоздем программы на званых обедах и ужинах в семье Пантелеевых.

Талант у нее комедийный. Бывает, смеемся так, что штукатурка на головы падает. Последнее время стала изображать своих сверстников, ребят. Чудесно читает деревянным голосом стихи (копирует одну свою одноклассницу-провинциалку), — умиляется Алексей Иванович.

Две жизни. Две Маши. Как жили дети известных писателей?
Фото: coollib.net

Где-то уже в 80-х годах Пантелеев написал и издал книгу с примечательным названием «Верую». Для него, провозглашавшего в своих повестях и рассказах идеалы неутомимого строителя коммунистического общества, такое название о многом говорит.

Вот как писал о глубокой и тщательно скрываемой религиозности Алексея Ивановича поэт Давид Самойлов:

Я хочу рассказать то, что знаю о Маше Пантелеевой из книги её отца, написанной в 80-хх гг. Маша действительно оказалась в психиатрической лечебнице в 18 лет, но причина не только и не столько в раннем развитии. Дело в том, что писатель и его жена были глубоко верующими людьми и эту веру воспитывали в своей дочери. Маша родилась в 1956 году, была пионеркой, естественно, школа воспитывала её в духе атеизма. А дома она подолгу молилась, выстаивала обедню. Так из года в год надламывалась молодая душа… «Добила» меня заключительная фраза писателя Пантелеева: если бы вновь пришлось выбирать, он выбрал бы больную, но верующую дочь, а не здоровую атеистку…

Постоянные нравоучения, иногда переходящие в крики, наказание молчанием, религиозность, которую нужно было постоянно скрывать, отсутствие друзей — все это давило на психику Маши. Кроме того, увы, есть простая логика.

Л. Пантелеев с дочерью
Л. Пантелеев с дочерью
Фото: coollib.net

Машенька родилась 4 августа 1956 года, а в воспоминаниях отца четко указано, что он помнит «тот осенний денек, когда вынес из подворотни роддома нечто завернутое в синее шелковое одеяльце». Родилась в начале августа, а была выписана из роддома в «осенний денек». То есть уже в сентябре.

Даже в то время выписка из роддома осуществлялась максимум через 10 дней (при условии, что с матерью и ребенком все в порядке). А тут продержали не меньше месяца. Значит, было что-то внушающее опасение, возможно, родовая травма или просто тяжелые роды, учитывая солидный возраст матери. Это всего лишь предположение, но, возможно, не следует его сбрасывать со счетов.

В письмах Алексея Ивановича к друзьям все чаще появляются тревожные сообщения о частых головных болях, повышенном давлении дочери. Родители переводят ее из школы в школу.

После десятого класса Машенька собирается поступать в театральный. Но родители отговаривают ее. И вообще убеждают отдохнуть от школьной «каторги» хотя бы год. Но Маша не хочет терять времени и подает документы на филфак. Однако учиться там ей не пришлось: после тяжелого гриппа случился нервный срыв. Ее поместили в психиатрическое отделение института им. Бехтерева. И Маша вдруг признается:

Мне нравится в больнице. Я рисую, гуляю.

Когда ее отпускают домой, состояние ухудшается: она бьет стекла, нападает на прохожих. Отец читает ей книги, непременно со счастливым концом:

Это важно — не дать угаснуть работе ума и души.

Л. Пантелеев и Маша
Л. Пантелеев и Маша
Фото: coollib.net

Маша восемь лет (!!!) не выходит из дома. «Запуганный зверек», — называет ее коллега отца по писательскому цеху — публицист Лидия Корнеевна Чуковская.

После внезапной смерти Элико Семеновны все заботы о Маше легли на Алексея Ивановича, 18 раз в день по часам он дает лекарство. Машу снова госпитализировали, и уже из психиатрического диспансера она не вышла…

Книга Л. Пантелеева «Наша Маша» была такой доверительной, такой бесконечно близкой читателю. Но сам автор был человеком сложным, испытал много несчастий и личных, и общих со страной, да и от пагубных привычек не был застрахован. И довольно жестко относился к людям — это даже отражалось на его лице. Один из знакомых, описывая его внешность, заметил:

Может быть, он с женщинами был мягче, я не видел его. С мужчинами он был горд, неприступен, не раскрывающий рта, у него лицо очень твердое, в котором не было ни одной мягкой складочки. Усики такие над губой, немножко похож на штабс-капитана Рыбникова, на японского шпиона, тёмные очки. Каждый раз, когда я его видел на Ленинградском Союзе писателей, он был неприступен. Он не ходил на их собрания. В Доме творчества он тоже вёл себя очень гордо, недоступно. Обедал всегда один. И потом, у него был такой образ жизни выработан, что он днём спит, а ночью работает. Он был необыкновенно одинок, но этот клубок тайн, недоговорок, противоречий, обид, про которые никому нельзя сказать.

Маша Пантелеева
Маша Пантелеева
Фото: coollib.net

Он хотел воспитать дочку так, чтобы злая толпа ее не погубила. Но при этом требовал от нее с какой-то деспотической настойчивостью неукоснительного следования его нравственному идеалу.

Есть в «Нашей Маше» страницы, которые без содрогания читать невозможно. Трехлетняя девочка пытается пробраться в папин кабинет, но мама, бабушка, домработница преграждают ей дорогу. Ребенок заливается слезами, умоляет их, папу. И папа прислушивается за дверью к ее плачу, к их увещаниям: «Нельзя! Папа работает!»

Наконец ребенка уводят. Папа вздыхает, закуривает и с усилием возвращается к работе — пишет «Нашу Машу», может быть. И может быть, с удовлетворением отмечает для себя: он проявил волю, характер, не поддался на слезы и мольбы горячо любимой дочери.

Но Судьба книг не пишет и не читает. Ее инструмент — весы. На них она отмеряет каждому долю боли и радости. И возможно, уже много лет спустя после написания «Нашей Маши» ее автор так же слезно молил Судьбу сжалиться над ним. Но Судьба так же, как и он когда-то, решила проявить волю, характер и не поддалась слезам и мольбам.

* * *

Всего лишь два воспоминания из жизни писателей — крохотные листки с дерева памяти: август 1978 и июль 1987 года. Алупка и Ленинград. И две Маши, две маленькие музы русской детской литературы — Мария Чуковская и Мария Пантелеева-Еремеева. Прожившие так недолго, и бессмертные, пока о них помнят…

Статья опубликована в выпуске 10.03.2022

Комментарии (2):

Чтобы оставить комментарий зарегистрируйтесь или войдите на сайт

Войти через социальные сети:

  • Магдалина Гросс Магдалина Гросс Грандмастер 10 марта 2022 в 10:02 отредактирован 10 марта 2022 в 10:04 Сообщить модератору

    Самое худшее в жизни - это насилие. Чего бы это ни касалось. Бесконечные запреты - это стопроцентное насилие. Нет, есть, конечно, вещи, которые надо запрещать. Но если ребёнок просится в комнату к отцу, а его не пускают - это уже насилие над маленькой личностью.
    Безусловно, А.И. Пантелеев любил свою дочь, пытался отгородить её ото всего плохого. Но какая-то странная это была любовь, граничащая с отношением к обычным вещам. Ребёнок же не вещь, чтобы он жил только теми идеалами, которые уготовили для него мудрые родители. Да и много ли в таком поведении родителей мудрости?
    В общем, всё хорошо в меру.
    Или, как я обычно говорю, "слишком хорошо - тоже нехорошо".

    Оценка статьи: 5

    • Магдалина Гросс, совершенно верно.
      Я никак не могла понять, читая "Нашу Машу" о какой горячей экзальтированности по отношению к дочке писатель говорит.
      На мой взгляд, там была довольно четкая муштра. Несомненно, ребенка любили, заботились о нем, но видно так боялись избаловать, что в конце концов надломили как личность.
      Хотя, трудно судить. В каждой избушке свои погремушки, как говорится.
      Опять же странный факт. Ребенок родился 4 августа, а выписали из роддома в сентябре. Это указано в "Нашей Маше" Значит, была какая-то проблема, раз выписали так поздно. Даже в то время из роддома выписывали максимум через 10-12 дней, при условии, если все нормально. Но не через месяц.