В чем тайна последней картины Караваджо «Давид и Голиаф»?

Таков путь итальянского художника Микеланджело Меризи да Караваджо. Воплощая всей своей жизнью бунт против всякого рода условностей, ссорясь с покровителями и дважды послужив причиной непреднамеренного убийства, он писал картины, которые поражают своей глубиной, гармонией и красотой.

Работая всегда без предварительных набросков, он создавал шедевры, в которых гармоничность замысла выражалась через особенную передачу света и тени. Этот эффект искусствоведы позже назовут тенеброзо.

Особенно ему удавались картины на религиозные сюжеты. Разнообразные и противоречивые отношения с людьми обусловили психологизм и стремление к выражению соблазнов и изъянов человеческой натуры в его творчестве. Олицетворение таинственных сил природы он мастерски передавал в своих мифологических фигурах, а человеческие пороки Караваджо мог изобразить как никто (притягательность Вакха, порочность Нарцисса). При этом натурой ему служили впечатления из собственной жизни.

Подобно многим художникам эпохи Возрождения, Караваджо имел трудный характер. Трагическая неуживчивость и инцидент с погибшим после произошедшей стычки сыном богача Рануччо Таммазони привели его в очередное изгнание, годы которого сильно повлияли на мировоззрение художника, приведя к эволюции его стиля.

Картины, созданные в этот период, разнообразны. Одной из основных задач его религиозного творчества становится передача все усиливающейся драмы человеческих отношений, которая окружала Караваджо в жизни. Творчество его становится более зрелым, а жизненные испытания накладывают отпечаток на его мировоззрение. Особенности этого перехода и хотелось бы рассмотреть при сравнении трех его картин на библейский сюжет о Давиде и Голиафе.

История юного пастушка Давида, который с помощью камня и пращи в одиночку одолел филистимского гиганта Голиафа, потому что был помазанником Божьим и дух Господень был на нем, уже получила воплощение в искусстве. Однако в художественном решении и способе интерпретации Караваджо стал новатором.

Вероятнее всего, вдохновляясь картиной Джорджоне (1510), итальянский бунтарь шагнул далеко вперед в динамике выражения сюжета.

Все три картины были созданы приблизительно с 1599 по 1610 год — в последний период творчества относительно недолгой жизни художника и, на первый взгляд, изображают один и тот же момент: Давид с уже отсеченной головой великана Голиафа в минуту торжества, когда победа была уже им одержана. Вот как это описывается в книге 1 Царств:

И опустил Давид руку свою в сумку и взял оттуда камень, и бросил из пращи и поразил Филистимлянина в лоб, так что камень вонзился в лоб его, и он упал лицем на землю.

Так одолел Давид Филистимлянина пращею и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида.

Тогда Давид подбежал и, наступив на Филистимлянина, взял меч его и вынул его из ножен, ударил его и отсек им голову его; Филистимляне, увидев, что силач их умер, побежали (1 Царств 17:49−51).

Однако настроение в этих трех картинах разительно меняется. Это касается не только композиционности формы, но и совершенно нового эмоционального прочтения одного и того же сюжета.

На первой картине (1599) Караваджо отступает от буквального иллюстрирования текста Библии (в руках у Давида появляется веревка) и при этом делает явный акцент на чуде победы. Веревка в руках молодого пастушка еще усиливает впечатление от ловкости его движений, как и мастерски переданная непринужденность позы. Мы видим, что Давид здесь увлечен предназначенным ему делом, оставляя нас восхищаться свершившимся по воле Бога событием. На картине торжествует эмоция радости и трагичность моменту сообщает только мертвое лицо побежденного филистимского воина.

На двух других картинах (1607 и 1610) художником найдено совершенно новое решение: Давид изображен здесь с мечом и держащим голову побежденного им Голиафа в левой руке. Можно сказать, что по духу они более иконографичны. На обоих картинах взгляд Голиафа словно бы направлен в старый мир греха, рот полуоткрыт как бы в застывшем крике душевной боли от содеянного им за всю жизнь зла. Весь сокрушенный мир язычников дан через контрастирующий эмоциональный план этого персонажа.

Но на первой картине Давид выглядит победителем и смотрит вперед, в будущее. Закинутый им на плечи меч символизирует грядущие свершения помазанника Божия и будущего царя Израиля. Не отступает Караваджо от Библии и изобразив на поясе Давида сумку, которую единственную он взял с собою на бой, положив в нее пять гладких камней из ручья как свое единственное оружие. В этом, как и в простоте одежды, выражается честность будущего царя.

Вторая же картина, будучи композиционно схожей, поражает нас идущей от нее эмоцией раскаяния. Давид здесь также держит меч, но он опущен вниз, как бы поражая его собственную самость, а на клинке выгравированы буквы H-AS OS, что является сокращением латинского девиза: «humilitas occidit superbiam» («смирение убивает гордыню»).

Историки искусства сходятся во мнении, что голова Голиафа — это автопортрет самого Караваджо. Некоторые также считают, что это двойной автопортрет: Давид — Микеланджело да Меризи в юности, и Голиаф — он же во время написания картины. Но если это так, то это самый трагичный автопортрет за всю историю изобразительного искусства.

Взгляд Давида направлен на отсеченную им голову, и в нем выражается доходящее почти до боли сожаление, глубокая жалость к своему противнику. Но это сожаление о непоправимости зла вносит не конфликт, а чувство смирения перед этой ситуацией. Давид здесь настолько же покорен воле Бога, насколько его душа способна страдать. И в этом глубочайшее прочтение этого сюжета, которое, конечно, было вызвано событиями в жизни самого художника. Будучи практически отверженным и церковью, и обществом, Караваджо уже почти не мог надеяться на счастливую жизнь.

Известно, что уже позже картина находилась в коллекции кардинала Шипионе Боргезе — племянника папы Павла V, который мог передать ему столь необходимое Караваджо прошение о помиловании. Была ли она со стороны художника неким ходатайством в надежде прощения, оценил ли кардинал именно самостоятельность шедевра — сегодня мы уже не узнаем. По словам искусствоведа Катерины Пулизи:

«Давид с головой Голиафа» демонстрирует способность Караваджо перевести личный опыт в древние священные образы для пронзительного описания горького человеческого удела.

На момент написания этой картины Караваджо был мастером, работы которого, казалось бы, не должны были нуждаться в признании.

Даже сравнивая эти две картины «Давид с головой Голиафа» 1607 и 1610 года, мы видим, что более ранняя картина уже является совершенной и прекрасной иллюстрацией библейского сюжета. Продемонстрировав зрелый подход, художник говорит нам все, что мог сказать.

Но спустя всего три года он доказывает, что тема является неисчерпаемой. В этой последней картине он делает сильной стороной слабость и сожаления о свершившемся. Смелость решения этой картины только усиливает ее эмоциональное воздействие.

Очевидно, эта картина могла направить искусство художника совсем в другое русло или хотя бы стать в ряду шедевров мастера, но судьбой было суждено другое.

В 1610 году по пути из Неаполя в Рим Караваджо внезапно арестовывают в городке Пало (близ порта Чивитавеккья). Во время задержания его картина «Давид с головой Голиафа» уплывает на корабле без него вместе с надеждой о помиловании.

Дальнейшие обстоятельства этой истории темны и перепутаны: по какой-то причине Караваджо оказывается в рыбацком Порто-Эколе (Тоскана), где умирает при не выясненных до конца обстоятельствах 18 июля 1610 года. Последняя же его картина попадает в коллекцию Шипионе Боргезе почти сразу после запоздалого папского указа о помиловании художника, опубликованного 31 июля 1610 года. Но сам Микеланджело да Меризи Караваджо этого уже не увидел.

Сегодня, оглядываясь на путь художника — от караваджизма до его запоздалого всемирного признания, мы видим, что время все расставило по своим местам. Его достижения переняли многие выдающиеся мастера (от Рубенса до Хосе де Рибера и Жоржа де Латура), а вторичное открытие и признание в конце XIX и XX веке снова сделало Караваджо заслуженным мастером эпохи Возрождения, чему способствовала сама феноменальность его искусства.

Творчество Караваджо — это постоянный бунт против условностей, в котором совершенство кисти мастера пытается соединить Божественное Откровение с правдой этой жизни.

Для Караваджо, несомненно, много значила натура, но кисть художника неизменно выводила загадку бытия в ее обнаженной привлекательности… Эволюция тематизма его произведений — от мифологических сюжетов, жанровых уличных зарисовок и натюрмортов до глубочайшего раскрытия христианских сюжетов — это тема для отдельной искусствоведческой диссертации.

Однако путь смирения этой души ясно виден и из анализа трех вышеописанных картин о Давиде и Голиафе. Караваджо вложил в них гораздо больше, чем просто интерпретацию этой библейской истории. Для него это была сама жизнь со всей ее неотвратимостью, горький вопрос мирозданию о самом себе…

Что хотел сказать художник своей работой? Что из жизни невозможно уйти победителем? Что, оглядываясь на свой путь, ты даже не всегда понимаешь, на чьей стороне ты действительно играл? Что узнать свое истинное место и есть настоящее счастье?

Во всяком случае ее глубина говорит нам о том, что художник в конце своей жизни стоял на пороге новых открытий и, несомненно, сделал бы их, будь судьба к нему хотя бы чуть-чуть справедливее…