Из пионерского детства. В чём мальчишки и девчонки бывали солидарны?

К шестидесятым годам у здания появилась пристройка со спортивным и актовым залом. И самое главное — со встроенными санузлами, куда стало можно спокойно отправляться пешком, не боясь намокнуть и отморозить уши в дождь и мороз.

У учителей всегда был свой отдельный туалет в здании, но на него редко посягали, тем более что ключ от него часто был малодоступен, вися где-то на гвоздике в учительской. А туда ещё и пробраться надо было, придумав что-нибудь убедительное. Но это предыстория, без которой будет не совсем понятна дальнейшая тема.

Современные ученики лишены удовольствия общения с некоторыми привычными для моего поколения вещами вроде школьного дневника, тем более в бумажном виде. Эх, сколько замечательных историй можно было бы рассказать об этой вещице, но как-нибудь в следующий раз. Помимо него, родимого, существовал и классный журнал, он же кондуит, воспетый давным-давно ещё Львом Кассилем в «Кондуите и Швамбрании». У Льва Абрамовича в этой повести была несколько другая сюжетная линия, а вот мне из пионерского детства запомнился такой случай…

У нас в школе был завуч Алексей Михайлович Олимпиев. Хороший был мужик, фронтовик, физику в старших классах преподавал, да и вообще часто подменял по многим предметам других заболевших учителей. Помнится, прозвище у него было Лысый. Но тут ничего не поделаешь, шевелюры если нет, то она уже не отрастает, тем более с возрастом.

Не знаю как сейчас, а в наше время у всех преподавателей были какие-нибудь прозвища, кто на что похож или кто чего заработал на ниве педагогической деятельности. Учитель пения, к примеру, имел прозвище Кирпич. Ему в футляр вместо аккордеона как-то перед школьным концертом положили кирпичи, и он, намереваясь аккомпанировать на сцене хору, исполняющему песню «Кирпичики», раскрыл под хохот зала этот футляр.

Был ещё трудовик, потерявший при обморожении на финской войне кисть левой руки, но прекрасно владеющий при помощи своей культи рубанком и ножовкой. Он именовался Крабом. Остальные если не дослужились по тем или иным причинам до персональных прозвищ, звались просто по имени: вроде нашей классной, Людмилы Акимовны Ермолович — Людмилой («Атас, Людмила идёт!»), или что-нибудь производное от фамилии, как с учительницей по математике Ким, скорее всего справедливо прозванной Кимозой.

Завуч не только своими основными делами занимался, связанными с успеваемостью и дисциплиной, но любил и старался вникать во все дела школьной жизни, включая и обследование тёмных закоулков самой школы. Совершал он как-то свой обычный обход владений, побродил между грядок пришкольного участка, потоптался на спортплощадке, погонял курильщиков, прятавшихся за углом мастерской, да и заглянул заодно в тот туалет во дворе. Демократично посетил уличное заведение по своим естественным надобностям, можно сказать. Да и надписи на стенах нелишне было изучить в целях дальнейшей правильной организации политико-воспитательной работы с подрастающим поколением.

И тут он через дырку в полу отделения М узрел в отхожем месте… школьный журнал! Вдвоём с завхозом они каким-то образом смогли его выудить, очистить и просушить. Дальнейшее исследование показало, что это был кондуит параллельного с нашим третьего класса.

Оказалось, что две девчонки-подружки получили на уроке за что-то двойки. Успеваемостью они и раньше не блистали и, чтобы родители их не наказали, ухитрились выкрасть из учительской классный журнал.

Дальше была попытка исправления оценок сначала с помощью резинки, а затем и бритвы. Общеизвестный был приём, во всяком случае у меня, да и многих ребят с этим делом в отношении личного дневника проблем не возникало, несмотря на то что оценки и замечания на бумагу вписывались тогда качественными советскими чернилами. А вот у подружек в тот раз, да ещё и в полевых условиях, ничего не получилось. На месте бывших двоек в журнале от их усердия коварно появились дырки. Пришлось в панике уничтожать улики.

К сожалению журнал не утонул, его достали и отпираться бедолагам было бессмысленно, слишком ясно стало видно, чьих это рук дело. Как говорили во все времена юристы: смотри, кому это было выгодно.

Дальше было общее собрание пионерской дружины школы. Всех построили на улице, получилось как раз на поле между школой и злосчастным туалетом. Из Пионерской комнаты под звуки горна и треск барабана вынесли знамя пионерской дружины.

Старшая пионервожатая, не помню уже её прозвища, приняв рапорты, скомандовала этим девчонкам выйти из строя. С гневным выражением лица она, в одной тональности с только что смолкнувшим горном, минут пять клеймила позором нарушительниц школьной дисциплины и Клятвы юных пионеров. Обязательным ежеминутным повторением были слова о том, что из таких людей никогда не вырастут достойные комсомольцы и верные продолжатели дела Ленина.

Было видно, что ей при этом очень хотелось особой торжественности момента. Она даже театрально воздевала руки к небесам, подаваясь всем телом вперёд. Но весь внешний эффект, помнится, трагически смазывался из-за её резкого и визгливого голоса.

Дальше пионервожатая зачитала решение совета дружины об исключении девчонок из пионеров и лично сняла с них галстуки. Обе, конечно, подставляя для этого свои худенькие шеи и плечи, плакали навзрыд…

По истечении какого-то испытательного срока их восстановили в пионерах. Но сделали это уже тихо, без барабанного боя и позорной показухи, что была на том пионерском судилище.

Ни лиц, ни имён тех отчаянных девчонок я уже не помню. Но с тихой благодарностью к своим сверстникам вспоминаю, что на этом построении пионерского отряда все отнекивались от настойчивых предложений пионервожатой выступить с осуждением их проступка. Даже ребята из тех, кто не очень-то чтил порядки и школьную дисциплину, чувствовали некое смущение и душевное неудобство при виде происходящего. А большинство девчонок вообще откровенно сочувствовало этим двум горько всхлипывающим нарушительницам.

Может быть, время такое было — это же был 1963-й год, так называемая «оттепель» ещё не закончилась. А может, в десятилетнем возрасте тяга и вкус к публичным казням, пусть пока просто даже и гражданским, ещё, к счастью, не появляется.

Расходясь в тот раз с построения, вполголоса, а затем и на уроках шепотом, мы продолжали обсуждать как само происшествие, так и всевозможные способы устранения в подобных случаях компромата. Альтернативой неудачному утоплению кондуита многими рассматривался вариант его сожжения, либо закапывания в землю на пришкольном участке.

Несмотря на разногласия все сходились во мнении, что если уж жечь, то не на чердаке, куда мы спокойно проникали по пожарной лестнице, игнорируя замок, а в ближайшем арыке на улице, чтобы не вызывать пожара.

Но главное, большинство единодушно признавало, что найти момент и выкрасть из учительской журнал — это было круто, особенно если это сделали девчонки!