Валерий Хачатуров

Георгий Викторович Адамович (1892-1972)
Комментарии (1967)

Отчего мы уехали из России, отчего живем и, конечно, умрем на чужой земле, вне родины, которую, кстати, во имя уважения к ней, верности и любви к ней надо бы писать с маленькой, а не с оскорбительно-елейной, отвратительно-слащавой прописной буквы, как повелось писать теперь. Не Родина, а родина: и неужели Россия так изменилась, что дух её не возмущается, не содрогается всей своей бессмертной сущностью при виде этой прописной буквы? На первый взгляд — пустяк, очередная глупая, телячье-восторженная выдумка, но неужели все мы так одеревенели, чтобы не уловить под этим орфографическим новшеством чего-то смутно родственного щедринскому Иудушке?
«Последнее прибежище негодяя — патриотизм», сказано в «Круге чтения» Толстого. Не всякий патриотизм, конечно, сам Толстой основными чертами своего творчества, смыслом и сущностью явления «Толстой» опровергает этот полюбившийся ему старый английский афоризм. Дело, по-видимому, в том, что приемлем патриотизм лишь тогда, когда он прошёл сквозь очистительный огонь отрицания. Патриотизм не дан человеку, а задан ему, он должен быть отмыт от всей эгоистической, самоупоенной мерзости, которая к нему прилипает. С некоторым нажимом педали можно было бы сказать, что патриотизм надо «выстрадать», иначе ему грош цена. В особенности патриотизму русскому.
Отчего же все-таки мы уехали из России? Или, точнее, раскаиваться ли в том, что уехали, считать ли это ошибкой, даже несчастьем, исторически, может быть, и оправданным, но всё-таки несчастьем, тяжкой бедой, на нашу долю выпавшей?
Не могу удержаться от того, чтобы сразу, до всяких объяснений и разъяснений, не сказать: нет, нет, нет, не было ошибки, да и несчастья нет, поскольку всякие практические выводы, с бесправным положением беженца, со скитальчеством и неуверенностью в завтрашнем дне, с холодно-вежливым безразличием иностранцев к самому факту эмиграции во всех её проявлениях, поскольку всё это искупается с лихвой – с огромной, неисчислимой лихвой – ощущением какой-то почти метафизической удачи, решения долго смущавшей задачи! Даже больше: освобождения, – как бывало после трудного, страшного шага, который наконец сделан. Произошло то, что должно было произойти. Исторический рисунок, долго остававшийся бессвязным, внезапно оказался осмыслен, и линии его сошлись. Надо было, чтобы именно было так, и в этом великое наше удовлетворение, даже если признать, что на неожиданном для нас экзамене мы, скорей, сплоховали… Братья-беженцы, по всему свету рассеянные, одиночки-литераторы, поэты, известные и никому не известные, мысленно мне хочется пожать руку тем из вас, которые это чувствуют, и я уверен, что есть руки, которые протянулись бы в ответ.
Оттого мы уехали из России, что нужно нам было остаться русскими в своём, особом обличии, в своей внутренней тональности и, право, политика тут ни при чём или, во всяком случае, при чём-то второстепенном. Да, бесспорно, революция дала нашей судьбе определённые бытовые формы, отъезд фактический, а не аллегорический был вызван именно революцией, именно крушением привычного для нас мира. Разумеется, возможность писать по-своему, думать и жить по-своему, пусть и без пайков, без разъездов по заграничным конгрессам и без дач в Переделкине, имела значение первичное. Кто же это отрицает, кто может об этом забыть? Но не всё этим исчерпывается, а если бы этим исчерпалось, то действительно осталось бы нам только «плакать на реках вавилонских». Однако слёз нет и плакать не о чем. Понятие неизбежности, безотрадное и давящее, с понятием необходимости вовсе не тождественно: в данном случае была необходимость.
Есть две России, и уходит это раздвоение корнями своими далеко, далеко вглубь, по-видимому, к тому, что сделал Пётр, — сделал слишком торопливо и грубо, чтобы некоторые органические ткани не оказались порваны. Смешно теперь, после всего на эти темы написанного, к петровской хирургической операции возвращаться, смешно повторять славянофильские обвинения, да и преемственность тут едва намечена, и, думая о ней, убеждаешься, что найти для неё твёрдые обоснования было бы трудно. Есть две России, и одна, многомиллионная, тяжёлая, тяжелодумная, — впрочем, тут подвёртываются под перо десятки эпитетов, вплоть до блоковского «толстозадая», — одна Россия как бы выпирает другую, не то что ненавидя её, а скорей не понимая её, косясь на неё с недоумением и ощущая в ней что-то чуждое. Другая, вторая Россия… для неё подходящих эпитетов нашлось бы меньше. Но самое важное в её облике то, что она не сомневается в полноправной своей принадлежности к родной стихии, не сомневается и никогда не сомневалась. Космополитизмом она не грешна; «космополит — нуль, хуже нуля», сказал, если не изменяет мне память, Тургенев в «Рудине». На что бы она не натолкнулась, в какие пустыни ни забрела бы, она — Россия, дух от духа её, плоть от плоти её, и никакими охотнорядскими выталкиваниями и выпираниями, дореволюционными или новейшими, этого её убеждения не поколебать.
Мережковский когда-то сказал в «Зеленой лампе», – и слова его поразили меня своей меткостью – или, может быть, думаю я теперь, тем неподражаемым умением преподносить эффектные афоризмы как глубоко проникновенные мысли, которым Мережковский отличался в своих словесных импровизациях под конец публичных споров: «Первым русским эмигрантом был Чаадаев».
Нет, это только поверхностно верно, хотя высочайший диагноз, признававший Чаадаева умалишенным, и совпадает с некоторыми теперешними утверждениями. Чаадаев очень умён, но надменен и в самом одиночестве своем, с примесью дендизма, как-то вызывающе декоративен: нет, гарольдов плащ москвичам не совсем к лицу. Но замечательно всё-таки, что Мережковский уловил в исторической природе эмиграции нечто такое, что не одной только революцией было вызвано, а возникло задолго до неё. Не Чаадаев, так кто-нибудь другой, не одна книга, так строчка тут, полстранички там, обрывок стихотворения, вздох, не нашедший логического выражения, воспринятый современниками как нелепость, но предвидение отрыва, отказа, освобождения, смутное предчувствие короткого, как молния, счастья средь повседневных наших дел, да, «лицемерных», средь «всякой пошлости и прозы».
Эмигрантская литература должна была бы это подхватить. От чаадаевского наследия отталкивало её, однако, то, что она отнюдь не была склонна променять Россию на Запад и никакой обетованной землей Запад для неё не был и не стал. Она искала родины, которая географически перестала быть Россией, она бежала в какое-то «никуда», « в глубь ночи», в русское рассеяние, внезапно наполнившееся для неё смыслом, но не на Запад, как могло бы показаться на первый взгляд. Запад был случайностью, Запад «подвернулся». Она ничуть не была соблазнена блеском, скажем, парижской литературной культуры, хотя ясно этот блеск видела, полностью его признавала и отдавала себе отчет, что в Париже ей есть чему поучиться. Запад сиял перед ней во всём своем прочном, многовековом ореоле, а случаи вроде многим из нас памятной комически-высокомерной, расейски-заносчивой статьи Шмелева о Прусте были исключением. Но если бы нас спросили: то ли это, чего вы ищете? – ответ был бы: нет, не то. Дома на Западе мы не были.

Вспоминая своего прадеда он сказал : «Его самая главная идея была - прекратить крепостное право. Ему это удалось. Второе – это вольное слово. Это по сравнению с советскими временами ему тоже удалось, все двигается в лучшую сторону»...
В русской истории был еще один известный эмигрант - князь Андрей Курбский. Он, спасаясь от царского гнева, бежал в Литву, откуда писал царю Ивану Грозному справедливые письма о безрассудных жестокостях царя. Однако, Андрей Курбский не только писал письма - в походе на Москву он возглавляет одну из польских армий. Приговор историка Карамзина суров – если гражданин в борьбе с тираном мстит своей отчизне, долг историка записать имя этого человека в число предателей. Перенесемся в ХХ век и вспомним руководителя партии большевиков Ленина, который в годы Первой мировой войны желал поражения России, а таких известных революционеров как Кропоткин и Плеханов, ставших на оборонческие позиции, назвал окопными патриотами. На мой взгляд, Ленин заслуживает того, что бы его имя было записано в число предателей России…
Позвольте рассказать о судьбе вынужденного эмигранта.
…В июне 2011 года в Воскресенском соборе Вологодского Кремля состоялась презентация партитуры и диска «Литургии Иоанна Златоуста», написанной Сергеем Сорокиным, который приехал в Вологду на презентацию диcка из далекой Америки…
Сергей Сорокин не является профессиональным музыкантом. Получив степень доктора биологии в Гарварде, он занимался преподавательской и научной работой. Однако, дома он изучал церковную музыку. Это увлечение стало частью его жизни. Закончив преподавательскую и научную работу, Сергей Сорокин занялся тем, к чему всегда лежала его душа, но всегда не хватало времени. Родители Сергея, хотя и не отличались особой религиозностью, но воспитали своих детей в духе уважения к религии. Увлечение сына музыкой поддержала и мать, которая получила музыкальное образование еще в России и постоянно музицировала дома. А отцом Сергея Сорокина был Питирим Александрович Сорокин, имя которого, можно встретить в трудах Ленина…
…В марте 1922 г. в журнале «Под Знаменем Марксизма» была опубликована статья Ленина "О значении воинствующего материализма", в которой он заклеймил профессора Петроградского университета. П.А. Сорокина как "идеолога реакции", "прислужника попов", "защитника рабства", "лидера всей реакционной интеллигенции и контрреволюционного крестьянства" и так далее...
Статья заканчивалась словами: «Рабочий класс в России сумел завоевать власть, но пользоваться ею еще по научился, ибо, и противном случае, он бы подобных преподавателей и членов ученых обществ давно бы вежливенько препроводил в страны буржуазной «демократии». Там подобным крепостникам самое настоящее место.»
Ленину нельзя было отказать в умении выдавать свои собственные желания за волю рабочих и крестьян. И вот летом 1922 началась компания репрессий против научной и творческой интеллигенции, обвиненной в нелояльном отношении к советской власти. Вскоре около 200 выдающихся представителей русской интеллигенции были высланы за границу. Многим высылаемым из страны открыто говорили: либо вы выезжаете из страны, либо вам придется сидеть очень долго. Среди них были тридцатитрехлетний Питирим Сорокин и его жена, Елена Баратынская, которые в сентябре 1922 навсегда покинули Россию.
Изгнанный из страны русский ученый Питирим Александрович Сорокин, переехав в США, стал одним из основателей американской социологии и заслужил наибольшую известность из высланных. В 1964 г. 75-летнего Питирима Сорокина избирают председателем Американской социологической ассоциации, а после его смерти Американская социологическая ассоциация учредила ежегодную премию имени Питирима Сорокина за лучшую книгу по социологии…
Питириму Сорокину не суждено было увидеть Россию.
Однако, он увидел Россию глазами своего младшего сына Сергея…