Какими бывают дорожные встречи?

Волосы, убранные на макушку в стиле «девушек Гибсона», потёртый, но еще модноватый пиджачок, две сумки сбоку, палочка и взгляд немного «crazy me and my self».

Я уже издалека вангую, о чём она спрашивает, и поэтому не тороплюсь пройти мимо, решив, уже по «барановичской традиции», побыть добрым самаритянином на час.

И действительно, сквозь абракадабру вокзальных объявлений и змеиное шипение поездов я по губам в профиль считываю «Гродно…» и по потерянному взгляду мадам понимаю, о чём она спрашивает.

— На Гродно это, на 13:30, — почти на ухо шепчу я ей.

— А?! На Гродно?! А мне в Зельву, на похороны.

— Не уверен, на Зельву ли, но это поезд до Гродно, на 13:30, — подтверждаю я.

— Ой, так это он, он это. Помогите мне, молодой человек! — и дальше что-то неразборчивое, почти ведьминское, себе в воротник.

Мне однозначно «нравится» это наше половое, принадлежное: «мужчина», «женщина», «молодой человек». Не «мадам», «сударыня», «эфенди», а именно строгое пролетарское «мужчина», «женщина», «молодой человек». Ать, два, ать, два! Равняйсь! Смирно!

И хотя я давно уже не молодой, но всё же иногда ещё человек, я продолжаю свой альтруистичный маршрут.

— Вон мои вещи, — бабуля, как Цезарь, направляющий своей дланью войска через Рубикон, указывает палкой в сторону чемодана на колёсах и пузатой сумки, из кармана которой возмущённо топорщится букет пластиковых цветов.

— Поднимайтесь в вагон, я подам, — коротко бросаю я через плечо и добавляю: — Вам точно на Гродно?

— Нет, мне до Зельвы, — кривится «Цезарь с палкой».

— Ну, конечная — Гродно. Отбытие в 13:30. Вам точно сюда? — перестраховываюсь я в своём самаритянском энтузиазме, представляя, как отправляю бабулю в противоположную сторону и как «приятно» она будет удивлена.

Мадам тем временем с элегантностью краба вскарабкивается в вагон. Я подтягиваю её чемодан на колёсах и сумку с возмущённым пластмассовым букетом и тотчас сам присоединяюсь к последнему:

— Что у вас в кофре?! Кирпичи?! Или вы местный колбасный завод на поминки везёте? — не сдерживаюсь уже в тамбуре я.

Я всегда восхищался извечной женской способностью взять в дорогу всё самое необходимое: сменку белья и полдома в придачу.

С геркулесовым трудом я втягиваю чемодан, готовясь к тому, что у того либо оторвётся ручка, либо он лопнет и родит там же в вагоне свой вагон и маленькую тележку всего самого важного-преважного хлама, без которого покойника в Зельве земле никак не предадут.

Взгромоздив внутрь имущество престарелой лягушки-путешественницы, я провожаю её до свободного места и заодно в своей душной учительской манере читаю обязательную лекцию на тему: «Какого Меркурия вы тащите свои кирпичи на одни похороны, хотите к ним добавить ещё похороны свои?!»

— Послушайте, родная моя, ну нельзя же так! — как можно человеколюбивее отчитываю я её. — Как можно брать с собой в дорогу столько тяжестей, цветы вон какие-то, когда вы сами себя с трудом в пространстве перемещаете, а? Что у вас там, колитесь?! Колбаса? Кирпичи?

— Ой, нет! Что вы! Там только нужные вещи! — лягушка-путешественница, конечно же, оказывается невменяемая.

— Вот! Вот нужные вещи! — подхватываю я свой рюкзачок одним пальцем и бросаю рядом с её чемоданом. — Вот вещи! По всей стране с ним! А у вас?! У вас кирпичный завод на выезде!

— Ой, всё нужное! На похороны! В Зельве! Это же поезд на Зельву?! А в какую сторону он едет? Чтобы сесть… А туалет тут далеко?..

В итоге я усаживаю старушку в тенёк, обкладываю ее со всех сторон ее же чемоданом и сумками, как краба в ракушке, желаю ей не потеряться и отбываю в противоположную сторону.

На выходе я продолжаю свой путь доброго, но немного раздражённого от бесконечной человеческой неразумности, уставшего самаритянина: помогаю очередной старушке-путешественнице с её узелками и сумками взгромоздиться в другом конце вагона.

Но уже особо не задерживаюсь, осязая в свой адрес волны благодарности и нежности со стороны новой старушки. И, дабы сохранить остатки своего терпения и ещё светлой радости от случайных — и главное, мимолётных — встреч на извилистых дорогах бытия, вываливаюсь на перрон.